Я наливаю стакан горячей воды. Пар поднимается легкой дымкой, и я подношу его к лицу, давая влажному теплу обжечь кожу. Это мой ритуал, мой обман. Вода — не пища. В ней нет калорий, нет греха, нет угрозы. Она всего лишь заполняет пространство внутри, создавая иллюзию сытости, утоляя не голод, но хотя бы физиологическую потребность, которую моя гордыня все же вынуждена признавать.
Я выпиваю около семи литров в день. Где-то читала, что это смертельная доза. Странно, но я все еще жива. Возможно, мое тело, уже привыкшее к постоянному насилию, пересмотрело правила выживания. Единственное неудобство — частые походы в туалет. Но здесь мне повезло — у меня есть собственная ванная комната, что дарит множество преимуществ.
Запертая дверь гарантирует, что никто не услышит звуков моего унижения, не станет свидетелем того, как я, изможденная и дрожащая, избавляюсь от содержимого своего желудка.
Раньше это было проще. Организм послушно реагировал на два пальца, засунутых в горло. Со временем этот рефлекс притупился. Мне приходилось идти на крайние меры — использовать зубную щетку, ложку, что угодно, чтобы вызвать спазм, раздирая нежную слизистую до кровавых прожилок. Это больно, унизительно и страшно. Сейчас я стараюсь избегать самой причины этого кошмара — компульсивного переедания. Лучше уж голод, сладко щемящий под ложечкой, чем эта пытка очищением.
Все в доме, к счастью, давно поняли правила моей игры. Они видят мое тело, мои прозрачные кожные покровы, синяки под глазами. Они шепчутся за моей спиной, но научились не давить, не заставлять меня есть. Их попытки накормить «вкусненьким» — это вежливость, от которой я всегда могу отказаться.
И все же иногда сила воли дает сбой. Тогда на помощь приходит вода. Я пью ее большими глотками до тех пор, пока желудок не начинает ныть от растяжения, посылая в мозг сигналы тревоги. И я ненавижу это чувство. Ненавижу эту наполненность, этот объем, выпирающий под ребрами. Даже вода кажется мне предательством, угрозой той идеальной плоскости живота, к которой я так стремлюсь. Мне тут же хочется избавиться от нее, вернуть телу его привычную пустующую легкость.
Но я гоню эти мысли. Я сжимаю стакан и повторяю про себя мантру: «Ноль калорий. Ноль калорий. Ноль калорий». Это моя защита. Я не могу позволить себе снова впасть в этот порочный круг. В последний раз, когда я вызывала рвоту, у меня в глазах полопались сосуды. Я несколько дней ходила с кровавыми пятнами на белках, пугаясь собственного отражения. Нет, сегодня этого не будет. Сегодня мне нужно сохранить хоть каплю достоинства.
Тишину разрывает стук в дверь — три ритмичных удара, выдержанных в безупречной манере. Руфус. Никто другой в этом доме не стучится так.
— Войдите.
Дверь отворяется беззвучно, и в проеме возникает высокая фигура дворецкого. Луч солнца, пробивающийся сквозь шторы, на мгновение освещает его, и я впервые за сегодня замечаю, какой жестоко яркий этот день за окном. Небо должно было быть затянуто траурными тучами, но природа оказалась равнодушна к моему горю. Настоящее издевательство.
Руфус входит, и его темный костюм кажется пятном торжественной скорби в моей светлой комнате. Седина в его черных волосах отливает серебром под лучами, и это внезапно напоминает мне, что он тоже не молодеет, что он — часть уходящей эпохи, эпохи моего отца.
— Айрис, прошу прощения за… резкость ранее. Мне крайне неприятно, что пришлось заталкивать тебя в комнату. — Он отводит взгляд, глядя куда-то в пространство за моим плечом, соблюдая дистанцию. — Я выполнял приказ.
Его слова формальны, но в них читается искренняя неловкость. Руфус — человек старой закалки, для которого физически оттащить молодую леди было нарушением всех его кодексов.
— Я все понимаю, Руфус. Все в порядке.
Я лгу. Ничего не в порядке и уже никогда не будет. Но его вины в этом нет. Он — шестеренка в механизме, солдат, следующий указаниям нового командира. Я вижу, как напрягаются его пальцы, сжимающие небольшой серебряный поднос.
— Я принес тебе кое-что. — Руфус делает несколько шагов и ставит поднос на край моего письменного стола, заваленного книгами, которые я читаю, чтобы отвлечься от голода. — Оставлю это здесь. Если возникнет желание — пожалуйста. Если нет… не стесняйся все выбросить.
Мой взгляд скользит по содержимому. На идеально отполированном подносе стоит упаковка йогурта без сахара и одно зеленое яблоко. Руфус знает, он видит все. И он выбрал то немногое, что не вызовет у меня приступа панического ужаса, то, что мой измученный разум иногда, в редкие моменты перемирия с телом, может воспринять как «безопасное».