Моя рука дрожит, но я беру ложку. Райан не сводит с меня глаз, стоя в нескольких шагах и сложив руки на груди. Он наблюдает, наслаждался моментом моего очередного унижения. Я зачерпываю первую порцию этого месива — остывшего, подсохшего, потерявшего всякий вид и запах — и подношу ложку ко рту. Губы не хотят раскрываться, но я заставляю их.
Первый кусок застревает в горле, вызывая рвотный спазм. Я сглатываю, чувствуя, как по щекам текут слезы. Я ем. Механически, не чувствуя вкуса, давясь и снова заставляя себя глотать. Каждый комок падает в желудок, вызывая мучительную тошноту. Я боюсь, что меня вырвет прямо здесь, на стол, на дорогую скатерть, и это вызовет лишь новый приступ его ярости. Ем, уставившись в одну точку на столе, стараясь отключиться, уйти в себя, но тяжелый взгляд брата не позволяет этого сделать. Он пожирает мои страдания как самое изысканное блюдо.
Когда последняя тарелка пустеет, в столовой повисает звенящая тишина. Я сижу, не в силах пошевелиться, чувствуя, как отвратительная тяжесть расползается по всему моему телу.
— Свободна, — раздается долгожданная команда.
Я вскакиваю со стула так резко, что он с грохотом падает на пол. Не оглядываясь, не чувствуя под ногами пола, задыхаясь, я бегу в свою комнату.
Влетаю внутрь, захлопываю дверь и поворачиваю ключ дрожащими руками. Затем бросаюсь в ванную. Мне плевать на дорогое платье, на разрушенную прическу, на подтеки туши. Я падаю на колени перед холодным фаянсом, судорожно всовывая два пальца глубоко в глотку. Тело сопротивляется, выдавая лишь сухие спазмы, обжигая горло желчью. Слезы душат меня. Я доползаю до раковины, с жадностью напиваюсь ледяной воды прямо из-под крана и снова бросаюсь к унитазу.
Я повторяю это снова и снова. Вода. Пальцы. Боль. Рыдания. Спазмы. Я не знаю, сколько проходит времени. Мир сокращается до этого ужасного ритуала очищения, до физической потребности изгнать из себя насилие, которое совершили надо мной. Наконец, получается. Я чувствую, как мое тело освобождается от этой ужасной тяжести, но вместе с ней уходят и последние силы.
Когда вода, выходящая из меня, становится абсолютно чистой, я быстро все убираю и ложусь на холодный кафельный пол — вся в поту и слезах, с больным горлом и пустой душой. В глазах темнеет, комната кружится. Физическая боль кажется ничем по сравнению с тем, что творится внутри. Мне не хочется ни спать, ни есть, ни жить. Единственное, чего я хочу в этот миг, — просто переставать существовать. Чтобы эта бесконечная пытка наконец заканчилась.
Я выбираюсь из платья и чищу зубы с такой яростью, что десны начинают кровоточить. Затем надеваю первые попавшиеся вещи — пижамные шорты и безразмерное худи, в котором можно тонуть.
Хочу проваливаться в забытье, в сон, где не существует ни Райана, ни Сайласа, ни этого дома. Но тревога, будто живое существо, бьется под моей кожей, заставляя мышцы дергаться, а сердце колотиться с бешеной скоростью. Лежать невозможно. Мне нужно двигаться. Бежать.
Я распахиваю окно настежь, надеясь, что ночной воздух остудит пылающую кожу и успокоит дух. Но легкие отказываются работать правильно. Делаю короткие, судорожные вдохи, а выдох застревает где-то в груди.
Почти не осознавая своих действий, я перелезаю через подоконник на крышу террасы и вижу: у стены все еще стоит та немного шаткая стремянка, по которой ко мне забирался Коул. Каждая ступенька хранит память о его прикосновениях, о его заботе, о нашем поцелуе, украденном у ночи. Теперь он мертв. Эта мысль обрушивается на меня новой, сокрушительной волной паники, такой сильной, что я едва не теряю равновесие.
Не думая, не чувствуя холода под босыми ногами, я хватаюсь за металлические перекладины и начинаю спускаться. Ноги дрожат и подкашиваются, но я их не слушаю. Я добираюсь до мокрой травы и бегу в свое единственное убежище — к беседке, которую когда-то построил для меня папа. К месту, где одиннадцатилетнюю меня, убитую горем, нашел Алистер. Тогда его появление было чудом. Он подарил мне надежду. Теперь же я надеюсь, что смерть сжалится и заберет меня.
Я не помню, как добираюсь. Память выхватывает лишь обрывки: хлесткие ветки кустов по ногам, холодная земля, звезды, пляшущие в черном небе. И вот я вбегаю под сень беседки, где лунный свет пробивается сквозь резные деревянные узоры.
Забираюсь на деревянные качели, и тут тело, доведенное до предела, начинает свой бунт. Резкая, выворачивающая боль пронзает руки и ноги. Мышцы сводит судорогой, они сжимаются в твердые, болезненные узлы, выгибая мои конечности в неестественных, уродливых позах. Я пытаюсь крикнуть, выпустить эту боль, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный стон.