И в этом хаосе боли и страха я вижу их. Голубые глаза. Те самые, печальные и глубокие, как холодное небо, что когда-то уже находили меня здесь, в самом отчаянном одиночестве.
— Айрис? Айрис, что с тобой? — слышится голос. Он доносился как будто из-за толстой стены, я едва могу разобрать слова.
Я из последних сил пытаюсь дотянуться до этого видения, этого призрака из прошлого.
— Алистер... — шепчу я, мои губы едва шевелятся. — Ты пришел за мной?
Но я не слышу ответа. Тьма накатывает волной и поглощает меня целиком.
Глава 17.
Айрис
Тьма за моими веками густая и бархатная, как погребальный саван. Я медленно всплываю из нее, чувствуя, как реальность проступает сквозь туман беспамятства. Первым приходит обоняние: запах старого дерева, воска для полировки и едва уловимый аромат моих духов. Затем — слух: тиканье часов, стоящих на камине и шепот ночного ветра за окном. Я открываю глаза.
Моя комната тонет в мраке, лишь бледный свет луны серебрит лежащий на полу синий ковер. Окно распахнуто настежь, и шторы, словно призраки, вздымаются и опадают, надуваемые порывами ветра. Холодный воздух ласкает мое лицо, но внутри я горю лихорадочным жаром.
И тогда я чувствую вкус. Сладкий, терпкий… барбарис? Во рту лежит леденец, который я бессознательно перекатываю языком. Такие леденцы всегда лежат в хрустальной конфетнице в столовой, их обожает Линда. Откуда он у меня? Как я тут оказалась?
Память возвращается обрывками, словно кинопленка, разорванная в клочья. Побег. Холодная сталь стремянки в моих влажных ладонях. Бег через спящий сад, когда каждый выдох обжигает легкие, а ветки хлещут по лицу. Беседка. А потом — резкая, выворачивающая наизнанку боль, судороги, сковывающие конечности, и черная бездна, в которую я проваливаюсь. Может, меня нашел охранник и затащил в дом? Вероятнее всего.
Но эти глаза, склоняющиеся над моим бездыханным телом. Галлюцинация? Сон? Они казались такими реальными...
Я выплевываю остатки леденца в мусорную корзину у стола. Привкус барбариса теперь кажется мне приторным и отвратительным. Жажда сжигает горло, поэтому я подхожу к бойлеру, чтобы набрать воды, но он пуст.
Все тело ломит, будто меня переехал каток. Каждый мускул кричит о перенапряжении. Двигаться трудно, поэтому я опираюсь ладонью о прохладную стену.
Не спеша, стараясь не издавать никаких звуков, чтобы не привлекать внимание, я спускаюсь на кухню. Подхожу к холодильнику и достаю бутылку холодной воды — конденсат мгновенно покрывает прозрачный пластик, словно пот или слезы.
Пытаюсь открыть бутылку. Пальцы скользят, не находя упора. Я сжимаю сильнее, но крышка не поддается, будто ее намертво приклеили. Издевательство!
Отчаяние подкатывает к горлу. Я натягиваю длинный рукав своего худи на ладонь, пытаясь создать трение. Снова неудача. Ткань лишь промокает от конденсата. И тогда мой взгляд падает на деревянную подставку для ножей.
Мысль проносится быстрой молнией. Я тянусь и беру небольшой нож с узким лезвием, приставляю кончик к горлышку бутылки и с нажимом прокалываю пластик. Раздается короткий, влажный хруст. Затем провожу лезвием вбок, создавая отверстие, и с помощью него наполняю стакан.
Я держу его обеими руками, чтобы подавить дрожь, и делаю маленький глоток. Вода обжигает и успокаивает одновременно, смывая с языка приторную сладость барбариса и горький осадок беспомощности.
Я стою посреди ночной тишины, с разрезанной бутылкой, и понимаю, что это — идеальная метафора моей жизни. Хрупкая оболочка, которую кто-то всегда может вскрыть силой, чтобы добраться до содержимого. Я — просто сосуд. Сосуд для чужих амбиций, для памяти о матери и отце, для будущего, которое мне не принадлежит. И единственный способ хоть как-то контролировать этот хаос — взять в руки то, что еще осталось в моей власти.
Лезвие холодным пятном прижимается к внутренней стороне запястья. Этот металлический холод становится единственным, что пробивается сквозь онемение, окутавшее мою душу. Я смотрю на нож в своей руке, и мысль, рожденная в самых темных глубинах разума, уже не кажется чудовищной. Она становится логичной, неизбежной, как заключительный аккорд в затянувшейся до неприличия симфонии моего существования.
Вот он. Истинный, последний выход. Единственный способ взять под контроль саму жизнь. Я представляю это с пугающей четкостью: набрать ванну с водой такой же ледяной, как прикосновение этой стали, а потом — один решительный взмах.