— Хорошо, — киваю я. — Спасибо.
Руфус отвечает легкой улыбкой — не радостной, а, скорее, понимающей и печальной — и, кивнув, бесшумно выходит, закрывая за собой дверь.
Я безмерно благодарна ему. Благодарна за то, что он не изливал поток соболезнований, не пытался обнять меня или сказать что-то пафосное и бессмысленное. Его поддержка была молчаливой, ненавязчивой, как он сам. Между нами с ним всегда существовала незримая связь молчаливого понимания.
Когда шаги за дверью стихают, я подхожу к столу. Йогурт и яблоко выглядят как натюрморт, символизирующий абсурдность происходящего. Еда. В день смерти отца. Мои пальцы тянутся к яблоку, но тут же отдергиваются, как от огня. Нет. Сегодня даже вид «безопасной» еды вызывает тошноту. Я беру продукты и выбрасываю их в мусорное ведро под столом. Чтобы не мозолили глаза. Чтобы не искушали. Чтобы не напоминали о том, что жизнь, вопреки всему, с ее низменными потребностями, продолжается.
Вместо еды я наливаю еще один стакан почти кипятка из бойлера. Горячая жидкость обжигает губы, но я делаю маленький глоток, позволяя теплу разлиться по пищеводу, пытаясь согреть ледяную пустоту внутри. Потом я надеваю длинное темно-серое шерстяное платье с высоким воротником. Оно скрывает все — и мое тело, и мурашки на коже, и дрожь, что не прекращается. Затем привожу в порядок волосы, собирая их в низкий пучок, чтобы ни одна прядь не могла выбиться и выдать мое смятение.
Я сажусь за туалетный столик, окруженный лампочками, как голливудская звезда прошлой эпохи. Щелкаю выключателем, и яркий свет обрушивается на меня, выхватывая из полумрака каждую деталь моего лица — правду, которую нужно немедленно скрыть.
Начинается ритуал, слой за слоем: плотный тональный крем, чтобы скрыть мертвенную бледность и проступающие синие прожилки у висков; консилер под глаза, чтобы замазать фиолетовые тени горя и бессонницы, которые я заработала еще до сегодняшнего утра; румяна на скулы, чтобы придать лицу призрак жизни; коричневые тени, подчеркивающие разрез глаз, и две аккуратные стрелки. Завершающий штрих — матовая помада пытьно-розового оттенка. Четкий контур, безупречное заполнение — моя защита. Я не могу позволить себе размазать ее, а значит, не могу ничего есть.
Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину, глядя на свое отражение — хрупкое, но не сломленное. Непоколебимое. Теперь я готова. Готова выйти из комнаты и с достоинством принять тот кошмар, что приготовила для меня судьба.
Глава 2.
Айрис
Тяжелая дверь закрывается за мной с глухим щелчком, отсекая мир строгих правил, приглушенных голосов и давящего горя. Я делаю шаг, потом другой, и солнечный свет, такой яркий и нестерпимый сегодня, заставляет зажмуриться. Воздух — живой, прохладный, напоенный ароматом увядающих осенних роз, влажной земли и далекого дыма — ударяет в легкие. Я делаю глубокий вдох, пытаясь наполнить себя хоть каплей спокойствия, каплей той свободы, которую я могу найти только здесь, в пределах сада, за высокими каменными стенами нашего поместья.
В руке я сжимаю книгу. Не потрепанный томик с любовным романом, что обычно живет на моем прикроватном столике и уносит в мир страстных признаний и счастливых концовок. Нет. Сегодня его сладкая ложь резала бы слух, как фальшивая нота в этюде. Мой выбор пал на иное — на тонкую, со строгой обложкой книгу Сартра «Тошнота». Это не чтение для удовольствия, а погружение в родственную душу. Это поиск слов для того невыразимого, давящего чувства, что разрывает меня изнутри. Его тошнота становится моей тошнотой. Его отчуждение — моим одиночеством в стенах собственного дома, полного людей.
Я всегда считала, что чтение — это тонкий танец между текстом и состоянием души. Если вам весело, печальная книга станет черной дырой, что поглотит весь ваш свет. Если вам грустно, веселая книга превратится в язвительную насмешку над вашей болью. Сегодня мне нужен не побег, а подтверждение. Зеркало, в котором я смогу увидеть свое отражение и понять, что я не одна в этом чувстве всепоглощающей потерянности.
Ноги, словно помня дорогу лучше моего сознания, сами несут меня по вымощенной камнем дорожке, мимо идеально подстриженных кустов самшита, к старому дубу на краю сада. Он, словно молчаливый страж, хранит мои самые сокровенные воспоминания. Его мощные ветви, уже начавшие терять листву, образуют ажурный купол.
Именно здесь, под его сенью, когда мне было одиннадцать, я нашла свое первое и единственное настоящее утешение. Его принес тот голубоглазый юноша — Алистер. Я уже не помню черт его лица — время стерло их, оставив лишь размытый образ. Но я помню его глаза. Небесно-голубые. В них таилась глубокая, взрослая печаль, которая странным образом резонировала с той болью, что сидела в моем собственном сердце после смерти матери. Он просто сидел рядом, гладил мою руку, и его тихое, понимающее присутствие было тем бальзамом, в котором я так нуждалась. С тех пор это место стало моим святилищем, моим тайным убежищем.