Я слушаю его и чувствую, как груда беспокойного льда понемногу тает внутри. Никогда не разбиралась в делах семьи, и теперь, слушая его, осознаю, что не хочу в это погружаться. Пусть их мир интриг и власти рушится без меня.
Наконец я собираюсь с духом и подцепляю вилкой немного салата, стараясь захватить сразу все — хрустящий лист, сочную курицу, ароматный крутон. На языке происходит настоящий фейерверк. Хруст свежей зелени, нежность мяса, пикантная заправка, сыр... Это вкус нормальности, который я забыла, как забывают сон.
Невольный, почти стонущий звук вырывается у меня из груди от наслаждения. Я тут же краснею, ловя на себе пристальный взгляд Алистера. Он наблюдает за мной с легкой улыбкой.
— Нравится?
— Очень! — признаюсь я, все еще смущенная, но слишком впечатленная, чтобы лукавить. — Это невероятно. Где ты научился так готовить?
— В особняке отца. — Алистер откидывается на спинку стула, и в его глазах на мгновение мелькает тень прошлого. — Моим основным кругом общения был персонал. Повара, садовники, водители. От скуки я часто болтался на кухне, помогал чистить овощи, а потом и сам начал пробовать что-то готовить. Это было... успокаивающе.
Его слова находят во мне отклик.
— Понимаю. Мой мир тоже ограничивался Линдой и Руфусом. После смерти мамы... Линда пыталась заменить ее мне. Учила меня всяким «женским штучкам», как она говорила. Вязанию, вышиванию, уходу за розами в оранжерее... и, конечно, готовке. — Я опускаю взгляд на свою тарелку. — Вот только, в связи с моей... особенностью... мои кулинарные эксперименты были довольно специфичными. Я могла часами выпаривать различные соусы, подбирать специи, играться со вкусами, чтобы потом... просто выбросить все и запечь овощи без соли, которые не оставляли чувства тяжести и тревоги. Готовка была еще одним способом контролировать свой голод, играть с едой, но не подпускать ее к себе слишком близко.
Признаваться в своих бзиках странно и больно, но в то же время — освобождающе. Я впервые говорю с кем-то о своей болезни не как о позоре, а как о части своего опыта, который кто-то другой, возможно, может понять.
Разговор затягивается. Алистер внимательно, не перебивая, слушает мои сбивчивые рассказы о жизни за высокими стенами, а в ответ делится своими воспоминаниями. Он говорит о первом самостоятельно испеченном печенье, о том, как обжегся раскаленным маслом. Мы обсуждаем, каким волшебным может быть вкус обычной корочки хлеба, когда желудок сводит от нескольких дней без пищи. Но за этим сравнением скрывается пропасть: мой голод был добровольным решением, а его — принуждением. От этой мысли по коже пробегает холодок, и я невольно съеживаюсь.
В какой-то момент его пальцы осторожно находят мою руку, лежащую на столешнице. Он берет ее в свою ладонь — большую, теплую, — и начинает нежно поглаживать костяшки большим пальцем. Под теплым светом свисающей над нами лампы все мои недостатки проступают с пугающей четкостью: тонкие, слоящиеся ногти с обломанными краями, на которых не держится ни один лак, бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую проступает синева вен. И шрамы. Тонкие, белые линии и свежие розовые ранки на костяшках от бесчисленных очищений.
Мне становится до боли стыдно. Я пытаюсь отвести руку, спрятать это уродство, но его хватка усиливается, не давая мне убежать.
— Не надо, — тихо говорит Алистер.
Он подносит мою руку к своим губам. Его поцелуй наполнен нежностью, и это прикосновение обжигает сильнее любого упрека.
— Ты очень красива, Айрис. Ты всегда была красива. И тебе не нужно истязать себя, чтобы это сохранить.
Я опускаю глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. В горле стоит ком, и все, что я могу выжать из себя — тихое, сдавленное «спасибо». Алистер не отпускает мою руку, когда встает со своего стула и подходит ко мне. Его тень накрывает меня, но почему-то не вызывает страха, а, наоборот, создает ощущение защищенности.
— Хочешь спать? — Его взгляд скользит по моему лицу, читая усталость в запавших глазах.
— Наверное... — бормочу я, сама не зная ответа. Тело ноет от усталости, но мозг лихорадочно мечется, перебирая страхи и сомнения. Уснуть кажется невозможной роскошью.
Алистер, не дожидаясь внятного ответа, берет меня за руку и ведет на второй этаж. Он открывает дверь в свою спальню. Комната просторная, но поразительно безличная. В углу стоит огромный шкаф-купе, в центре — идеально заправленная кровать королевских размеров с темно-серым бельем, рядом расположен строгий рабочий стол, а на голой стене висит плазма. Нет ни намека на фотографии или безделушки. Это похоже на номер в хорошем отеле — функционально, стильно, но без души. Лишь безупречный порядок выдает педантичность хозяина.