— Да, вот так. — Его команда звучит как заклинание. — Кончи на мой член, милая. Покажи мне, как красиво ты кончаешь со мной внутри.
И я не могу ослушаться. Оргазм, нахлынувший на меня, абсолютно иной — не волна, а целая вселенная, взрывающаяся внутри. Он выжигает все, кроме ощущения его тела внутри моего. Я кричу, кончая с его пульсирующим членом глубоко внутри и с его именем, срывающимся с моих губ в стоне.
Но Алистер не останавливается. Наоборот, почувствовав мои судороги, он ускоряется, его движения становятся еще более неистовыми. Он наваливается на меня, прижимая к матрасу, а его большой палец находит мой клитор и продолжает ласкать его с безжалостной точностью. Оргазм, вместо того чтобы утихнуть, переходит в новую, еще более интенсивную фазу. Мои стоны перерастают в непрерывный, потерянный крик. Внутри все сжимается до боли, ноги трясутся в судорогах безумного удовольствия.
И в этот самый миг я чувствую, как его тело напрягается до предела. Глубокий, сдавленный стон вырывается из его груди, и внутри меня разливается тепло. Алистер заполняет меня своим семенем, и это чувство полного обладания заставляет меня снова содрогнуться в последней, уже болезненной судороге.
Он ложится на меня, тяжело дыша. Я обвиваю его шею связанными руками, притягиваю его к себе, пытаясь поймать воздух, которого не хватает. В глазах темнеет, мир расплывается.
Я закрываю глаза, чувствуя, как уплывает сознание. Мне плевать на липкий пот на коже, на сперму, стекающую по внутренней стороне бедер. Я измотана до предела, но в этой опустошенности — странная, безмятежная ясность и безумное, абсолютное счастье. Моя рука, уже освобожденная им, бессознательно скользит по его спине, и пальцы натыкаются на неровности — грубые, рельефные полосы шрамов, покрывающие его кожу целой картой.
Но у меня нет сил спрашивать. Не сейчас. Сейчас только это — его вес, его дыхание, его запах. Я засыпаю в его объятиях с одной мыслью, промелькнувшей перед погружением во тьму: я обязательно спрошу его об этих шрамах. Позже. Обязательно спрошу.
Глава 19.
Алистер
Рассвет давно рассек небо за окнами моей спальни, выхватив из полумрака очертания высоких потолков и голые стены, что я выбрал для себя — как отречение от вычурного удушья отчего дома. Но в этот час мой взгляд не блуждает по знакомому аскетизму. Он прикован к ней.
Айрис спит, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, ее дыхание тихое, ровное, как биение крыльев мотылька. Хрупкая. Настолько хрупкая, что кажется, одно неловкое движение — и она рассыплется у меня на груди прахом из солнечного света и костей. Лучи, пробивающиеся сквозь стекло, сплетают в ее спутанных светлых волосах сияющий нимб. Мой ангел, ниспосланный в награду за все годы ада. Судьба, в которую я не верил, явила мне свой лик, и это оказалось ее испуганное, уснувшее в моих руках лицо.
Ладонь скользит по ее обнаженной спине, по шелковистой, невероятно нежной коже. Кончики пальцев, будто сами собой, чертят карту ее стройной талии, синяков, оставленных чужими руками. Я вырву ее из пасти этого волчьего выводка, из лап Райана и моего братца. Война только начинается. Они ответят. За каждый ее испуганный вздох, за каждую слезу. Я превращу их империю в пыль и развею ее у ног Айрис.
Опускаю взгляд ниже. Ее розовые соски напоминают твердые бусинки. От утренней прохлады? Или ей снится что-то, что заставляет ее кровь бежать быстрее? Черт возьми. Во рту пересыхает, а челюсти сводит судорогой желания. Так и подмывает склониться и зажать один из них между зубами, почувствовать ее стон. Но я сдерживаюсь. Ее сон — святыня, которую я, грешник, не смею осквернять.
Айрис столького натерпелась. И в моих объятиях, на моей территории, под моей защитой, она должна знать только покой. Я хочу выстроить для нее крепость из тишины и прочных стен, где слово «безопасность» — не пустой звук.
А внизу, в животной, низменной части моего естества, бушует огонь. Мой член, твердый, как обсидиан, отчаянно пульсирует, требуя продолжения. Сводит с ума одно лишь осознание: она заснула с моей спермой внутри. С моей меткой. С частью меня, застывшей в ее тепле.
Я стараюсь сдерживаться. Мне хочется вколачиваться в нее, вбивать это хрупкое, невесомое тело в матрас, слушать, как она задыхается, кричит, плачет, но не от боли, а от наслаждения. И чтобы в этом бреду звучало только мое имя. Надо взять себя в руки, я не могу себе этого позволить. Еще рано. Айрис не готова.