От движения вода взметается, и мокрая ткань футболки прилипает к ней, обрисовывая каждый изгиб. Ее соски моментально твердеют, а подол задирается, открывая кожу бедер, лобок и живот. Она не надела белья.
Айрис прослеживает за моим взглядом, и алая краска заливает ее щеки. Какая же она милая. Смущенно, ее руки пытаются оттянуть ткань, прикрыться. Но уже поздно. Мой член превратился в пульсирующий камень с первых секунд, как она вышла. Сейчас он упирается ей в бедро, не оставляя сомнений в том, что ее близость будит во мне.
Я сам не понимаю, что эта девушка со мной делает. В моей жизни было много женщин. Мимолетные романы, взаимное использование тел, быстрая страсть, утихавшая с рассветом. Я редко запоминал их имена — не из-за высокомерия или эгоизма, а потому что четко осознавал: отношения мне не нужны. И они это знали. Я никогда не давал ложных надежд.
Но Айрис… Айрис иная. Я знаю, что это не краткосрочное увлечение. Она как землетрясение, перекраивающее ландшафт моей души. Глядя на ее испуганные, доверчивые глаза, я с ужасом и восторгом осознаю, что мне жизненно необходимо знать все. Какая музыка заставляет ее тайком улыбаться, какие сказки она читала в детстве, чего боится в темноте, о чем мечтает, глядя на звезды. Мне хочется сорвать для нее весь мир, упаковать в шелк и бриллианты и положить к ее ногам. Заставить ее забыть о всех печалях, увидеть, как по ее лицу расползается счастливая, беззаботная улыбка.
Она сводит меня с ума. Не как прежде, желанием плоти, а желанием души. И это страшнее и прекраснее любой мести.
— Днем ты не такая смелая? — срывается с моих губ, очерченных полуулыбкой, в которой нет насмешки, лишь любопытство. Я не хочу ее смущать или задеть, но из памяти не выходит ее взгляд, полный желания и абсолютной уверенности в том, что она хочет.
Айрис слегка смущается, и это очаровательно. Но вместо того, чтобы отстраниться, она лишь сильнее прижимается ко мне. Капли воды с ее волос скатываются мне на грудь.
— Просто... Это все так ново для меня, — шепчет она, опаляя мою кожу дыханием. — Но это было невероятно. Я не ожидала... такого. Спасибо тебе. За то, что был... нежен. И за все остальное.
Я вижу, как трудно ей даются эти слова, как она вынуждена раскапывать их в глубинах своей застенчивости. Но это признание, робкое и искреннее, стоит больше, чем все страстные клятвы, что я слышал когда-либо. В ответ я просто крепче обнимаю ее, чувствуя, как ее хрупкие ребра прижимаются к моим, и прикасаюсь губами к ее виску. В ответ ее губы дрожат в улыбке — застенчивой, но самой настоящей. Я теряю голову.
— У тебя ничего не болит? — Мои пальцы бессознательно чертят круги на ее мокрой спине сквозь тонкую ткань футболки.
— Нет. — Айрис опускает взгляд и снова краснеет. — То есть... есть небольшой дискомфорт. Но он скорее как приятное напоминание о случившемся, чем какая-то проблема.
— Хорошо.
Я продолжаю осыпать поцелуями ее личико, ее веснушки. Каждое мое прикосновение рождает на ее губах новую улыбку, вырывает тихий, счастливый смешок, похожий на звон колокольчика. Я готов целовать ее до самого вечера, до потери пульса, лишь бы видеть это преображение — как тревога отступает, уступая место робкой радости.
Но вдруг ее лицо становится серьезным, тени былых бурь затуманивают ее карие глаза. Она замирает, будто вспоминая о чем-то.
— Алистер, я могу задать тебе вопрос?
— Ты можешь просто спрашивать, а не просить разрешения, — мягко поправляю я, желая стереть ту невидимую черту, что отделяет ее «можно» от моего «всегда».
Айрис закусывает губу, оставляя на ней белую полоску, и кивает.
— Откуда эти шрамы у тебя на спине?
Я знал, что рано или поздно она спросит об этом. И решил, что для нее у меня не будет полуправд или язвительных шуток.
— Это единственное, что досталось мне от отца. Помнишь рассеченную бровь Сайласа?
Айрис хмурится, погружаясь в собственные воспоминания.
— Да, ты говорил, что это ты оставил ему шрам.
— Все верно. Нам тогда было лет двенадцать. Сайлас сказал мне очень болезненную вещь, после чего я слетел с катушек. — Я закрываю глаза на секунду, и в темноте снова возникает лицо брата — надменное, довольное. — Я был терпеливым и спокойным ребенком. Но это... Это было выше моих сил. Ярость затуманила разум. Я набросился на него, повалил на каменный пол холла и начал колотить его голову о плитки. Меня быстро оттащили, я не успел серьезно навредить «наследнику». — Я не могу сдержать ядовитой ноты в этом слове. — Но за то, что я, приемыш, посмел поднять руку на законного сына, Джеймс сковал меня и отхлестал мою спину розгами. Я позволил себе пролить кровь Сайласа, поэтому отец решил упиться моей. Он безжалостно рассекал мою плоть, а потом бросил в подвал с открытыми ранами. Без воды, без еды, без света. Возможно, он надеялся, что я умру от заражения крови, но я оказался живучим. Джеймс повторял это наказание — за малейшее непослушание, за дерзкий взгляд, или просто для профилактики, чтобы я не забывал свое место. Он пытался меня сломать, но я лишь понял, что нет ничего, с чем я бы не смогу справиться. И нет той боли, которую я не в силах перетерпеть.