Я вижу, как в уголках ее глаз выступают слезинки. Они не скатываются, а просто застывают там, словно роса на лепестках. Но я рассказываю это не для того, чтобы вызывать жалость. Я просто хочу быть с ней честным. До конца.
И тогда Айрис делает нечто, чего никто и никогда не делал. Она медленно, почти с благоговением, проводит ладонью по моей спине, по этим неровным полосам, что навсегда врезались в мою кожу и память. В ее прикосновении нет ни грамма отвращения или страха. Есть лишь какая-то тихая, всепроникающая нежность, будто она силой одной лишь ласки желает стереть эти шрамы, исцелить старые раны. Ее пальцы холодные, но почему-то заставляют мою плоть гореть.
— А что рассказал тебе Сайлас? — Айрис неотрывно смотрит мне в глаза, и в ее карих глубинах я читаю не простое любопытство, а желание разделить со мной всю горечь, что копилась годами.
Я чувствую, как мышцы лица непроизвольно напрягаются, образуя складку между бровями. Даже спустя столько лет его слова все еще жгут изнутри.
— Мне с детства вбивали в голову, что моя мать мертва. Что она покончила с собой от того, что Джеймс ее бросил. А в тот день Сайлас сообщил мне другую версию. Он сказал, что ее убил отец. Прямо в ту ночь, когда она пришла к его воротам со мной на руках. Меня, плачущего, вырвали из ее объятий, а ей... ей всадили пулю в голову и закопали как падаль под старым вязом в саду. Там, где каждую ночь его охранники справляют нужду.
— О боже... — вырывается у Айрис шепотом, и она инстинктивно прикрывает рот ладонью, будто пытаясь унять ужас, от которого белеют ее губы.
— Позже, когда меня выпустили из подвала, я понял, что это была ложь. Первым делом я побежал к тому дереву. Я рыл землю до кровавых ссадин на пальцах, до изнеможения. Но я не нашел ничего. Ни костей, ни клочка платья. Сайлас просто нашел самый жестокий способ поиздеваться, унизить меня.
— Так может быть... твоя мама жива?
— Джеймс слишком боялся скандала, а она была несовершеннолетней. — Я покачал головой, изгоняя наивную иллюзию. — Это могло разрушить репутацию. Для таких людей, как он, проще стереть проблему с лица земли.
Айрис не спорит. Вместо слов она поднимается на цыпочки и нежно целует меня в щеку. Ее ладонь снова ложится на мою спину. Будто слепой, читающий брайль, она снова принимается вырисовывать узоры на моих шрамах, смывая память о прошлом своим прикосновением.
— А сейчас они не болят?
— Нет, когда ты рядом, — отвечаю я, и это чистая правда. В ее присутствии старые шрамы не ноют, они молчат, будто наконец обрели покой.
На ее губах расцветает улыбка — солнечная и такая прекрасная, что у меня перехватывает дыхание. Я не могу устоять. Моя рука скользит по ее мокрой спине, притягивая ее ближе, и я прижимаюсь губами к ее губам. Айрис отвечает без тени сомнения, ее руки обвивают мою шею, а ноги обхватывают мои бедра, позволяя воде удерживать тело.
Наш поцелуй углубляется, становясь жарче, слаще, отчаяннее. Я чувствую, как ее язык робко сплетается с моим. А мои пальцы, будто сами собой, скользят с ее бедер к той сокровенной теплоте между ног. Она вздрагивает, и из ее груди вырывается стон, который тут же поглощается моим поцелуем.
И в этот миг дверь на террасу с грохотом распахивается.
— Ал, ну сколько можно! — гремит знакомый голос, нарушая идиллию. — Нельзя тебя одного оставить! Сколько можно таскать в дом девчонок? Я же говорил, бери сразу двоих, не будь эгоистом!
Дин подходит к краю бассейна и уставляется на нас своим лучшим «ехидным» взглядом, который со стороны выглядит как угроза смертоубийства. Айрис мгновенно отстраняется от меня, ее глаза становятся огромными от испуга. Да, мой друг выглядит как вышибала из подпольного бара, но любой страх испаряется, стоит ему открыть рот.
— Айрис, знакомься, это Дин. — Я произношу это с поддельной теплотой, испепеляя приятеля взглядом, в котором обещается медленная и мучительная расплата. — И сейчас он будет извиняться за свою невоспитанность и необдуманные слова, если хочет дожить до обеда.