Царит странная, диссонирующая атмосфера. Линда, словно корабль, нашедший тихую гавань в разгар шторма, мгновенно осваивается. Собрав свои темные волосы в практичный пучок, она принимается хозяйничать на моей кухне. Я наблюдаю, как она двигается — не суетливо, а с уверенной грацией, ее руки, знавшие каждый сантиметр чужого поместья, теперь выискивают мои кастрюли и сковороды.
Она предварительно обходит всех, тихо спрашивая: «А ты, сынок, что любишь? А тебе, солнышко, может, что-то сладенькое?» Ее попытка окутать нас всех своим теплом, этой всеобъемлющей, почти материнской заботой, кажется мне явлением из другого измерения. Видимо, в некоторых женщинах и вправду заложен некий ген, заставляющий их согревать мир, даже когда он горит. Я, выросший без любящей матери, не знаю, как реагировать на эту бескорыстную ласку.
Руфус — ее полная противоположность. Он помогает ей молча, механически, его осанка, выправка старого солдата, выдает в нем не слугу, а стратега. Его тяжелый взгляд то и дело останавливается на мне. Я чувствую его недоверие.
Он слишком умен для роли простого дворецкого. Я знаю, что он был правой рукой покойного отца Айрис, архитектором многих дел. А теперь я, чужак, выскочка, методично разрушаю все, что он помогал строить. Но я также знаю, что его молчаливая лояльность теперь принадлежит не империи, а Айрис. И пока я действую в ее интересах, он будет подчиняться. Я не дам ему иного выбора.
А сама Айрис... Словно тень, скользнула наверх и заперлась в моей спальне. Во мне все рвется броситься за ней, вышибить дверь и прижать к себе, впитать всю ее боль, взять ее на себя. Но я понимаю — ей нужно побыть одной. Слишком много правды, слишком много предательства и смертей обрушилось на ее хрупкие плечи.
Я сражен ее стойкостью. Как она сидела, сжав кулачки, слушая о том, что ее брат — убийца их отца. Как она не проронила ни слезинки, не желая казаться слабой в наших глазах. Эта ее гордость разбивает мне сердце сильнее любой истерики.
Поэтому я позволил ей уйти. Позволил затвориться в комнате и выплакать всю накопившуюся горечь в подушку, в тишину, в одиночество.
Но, черт возьми, я не хочу скрывать даже от самого себя — я схожу с ума от беспокойства. Каждая секунда ее отсутствия жжет меня. Она должна знать, что не одна в своем горе, что ее боль — это не ее крест и не ее стыд. Это наша общая территория, наш общий враг. Я не позволю ей снова построить вокруг себя стены, уйти в ту крепость, из которой я выманил ее с таким трудом. Я не позволю ей закрыться от меня.
Только я делаю решительный шаг по направлению к лестнице, намереваясь нарушить ее уединение, как Линда командует Руфусу: «Помешивай соус, не отходи!». Она срывает с себя клетчатый фартук и устремляется вперед с таким видом, будто на ее глазах тонет ребенок.
— Я пойду, успокою ее, уж я знаю, как, — бросает она на ходу, деловито обходя меня. — А ты пока своими делами занимайся.
Но я, не раздумывая, преграждаю ей путь, вставая между ней и ступенями. Моя тень накрывает ее с головой.
— Линда, не нужно. Это мой дом. И Айрис находится под моей ответственностью. Только под моей.
Линда останавливается как вкопанная, театрально взмахивает руками и сокрушенно цокает языком, устраивая целое представление прямо в холле.
— Ну посмотрите на них, взрослые какие, независимые! — восклицает она, обращаясь к потолку и стенам, как к публике в театре. — Нельзя уже и за ребенком поухаживать, приласкать! Нашла себе жениха с повадками горного медведя, и все, старая Линда уже не нужна!
Ее возмущение, столь наигранное и в то же время искреннее, вызывает у меня непроизвольную улыбку. Видимо, Линда настолько вжилась в роль матери Айрис, что теперь считает своим долгом опекать ее с фанатичным упорством. Грусть мелькает за этой мыслью: вероятно, за свои сорок с лишним лет ей так и не довелось обзавестись собственной семьей, раз она всю свою нерастраченную любовь и материнский инстинкт вкладывала в чужого ребенка, служа в логове Рейвенскрофтов.
С этими мыслями я поднимаюсь на второй этаж. Приоткрыв дверь в спальню без стука, я застываю на пороге. Айрис лежит на широкой кровати, уткнувшись лицом в подушку, что пахнет нами. Ее поза кажется спокойной.
Услышав скрип двери, она резко оборачивается, и в ее широко распахнутых глазах на мгновение мелькает страх. Но тотчас же, узнав меня, ее тело обмякает, а на лице рассеиваются тени тревоги, словно тучи, уступающие место солнцу. Однако я успеваю заметить все: ее глаза, слегка припухшие и покрасневшие, и два влажных блестящих ручья, проложенных по ее щекам. Она тут же смахивает их тыльной стороной ладони, пытаясь стереть все следы слабости.