Самое ужасное и гениальное в человеческом организме — это его способность привыкать. Абсолютно ко всему. Как бы ты ни издевался над ним, ни истощал, ни мучил голодом, в конце концов он смиряется. Он принимает эту пытку за новую норму, перестраивает метаболизм, чтобы выжить в этих жестких условиях. Он становится твоим сообщником в самоуничтожении. Но потом… потом он обязательно отомстит.
Моя война дошла до логического апогея. Я оставила в рационе только воду и мятный чай. Вода заполняла желудок, обманывая голод, чай — давал иллюзию вкуса. Я пила его литрами, наслаждаясь прохладным ароматом мяты. Но не учла главного — мята обладает свойством снижать артериальное давление. А мое и так уже было на критически низком уровне. Результат не заставил себя ждать — резкие подъемы с кровати стали заканчиваться потемнением в глазах и оглушительным гулом в ушах. Потом случился первый обморок. Прямо здесь, в саду. Я очнулась на холодной земле, со вкусом крови во рту от прикушенной щеки и с ледяным ужасом в сердце. Но даже этот ужас не остановил меня. Он лишь добавил происходящему ореола жертвенности, мученичества. Я шла к своему идеалу, не боясь умереть. Ведь что может быть романтичнее хрупкой, почти прозрачной девы, угасающей от любви к совершенству?
Тогда я впервые оказалась в больнице. Врачи показывали мне результаты анализов, рассказывали о последствиях. Они сыпали терминами, словно заклинаниями, пытаясь напугать: остеопороз, выпадение волос, которые станут сухими и безжизненными, как солома, ломкость ногтей, выпадение зубов, необратимые повреждения внутренних органов… смерть. Они думали, что эти картинки ужаса заставят меня остановиться. Они не понимали самой сути моего существа. Мне не страшны никакие жертвы. Смерть? Она кажется мне лишь изящным финалом, венцом моего стремления к абсолютной легкости.
Единственное, что могло пронзить мне сердце ледяной иглой страха, — это слезы моего отца. Видеть, как этот сильный, несгибаемый человек, чье имя заставляет трепетать весь город, сидит у моей кровати и умоляет, буквально умоляет свою маленькую девочку просто поесть… это было невыносимо. Его голос дрожал. В его глазах я читала не злость, а панический ужас потерять меня, как он потерял жену. Это было единственным, что имело хоть какую-то власть надо мной.
Мне было уже пятнадцать, а мое тело, казалось, застряло в детстве. Критические дни так и не начались, что вызывало у меня странную смесь смущения и тайной гордости. Я весила сорок восемь килограммов при росте в сто шестьдесят восемь сантиметров. Цифра, которая для многих звучала бы абсолютно нормально, даже здорово. Но для меня это было признаком поражения. У меня не было и в помине того истощения, о котором я так отчаянно мечтала, того, что я видела на сохраненных фотографиях: девочки с ногами-ниточками, с выступающими ключицами, с впалыми животами — живые, дышащие воплощения эфемерной, почти неземной красоты. В сравнении с ними я казалась бегемотом. Даже щеки похожие имелись из-за вечных отеков.
Гинеколог прописала мне гормональные таблетки, чтобы «разбудить» мой организм, и строго-настрого велела нормализовать питание. Линда, чье сердце разрывалось от беспокойства, понимала, что просто приказать мне есть — бесполезно. Она предложила компромисс, который должен был успокоить и меня, и отца: мы начнем считать калории, и я временно перестану взвешиваться. Не видеть цифр на весах — это была уступка с моей стороны, но идея контроля через калории манила.
Я пошла на эту сделку. Ради близких. Я ела исключительно «правильные» продукты: отмеренные весами гречку, куриную грудку, огурцы, творог нулевой жирности. Я соблюдала КБЖУ, но сохраняла дефицит. Физически мне стало лучше. Слабость, что была моим постоянным спутником, отступила, в глазах перестало темнеть. Но морально я была полностью раздавлена. Каждый прием пищи был пыткой. Я прямо чувствовала, как каждая крошечная молекула еды, каждый грамм превращаются в жир, прилипающий к моим бокам, бедрам, животу.
Это была месть моего организма — метаболизм был настолько убит, настолько испорчен месяцами голода, что любая, даже самая мизерная и полезная пища, откладывалась про запас. Мое тело, наученное горьким опытом, не верило мне и копило ресурсы на случай новой голодовки.
А потом наступил день, когда я не выдержала. Я встала на весы. Цифры, которые я увидела, были хуже любого ночного кошмара. Плюс семь килограммов. СЕМЬ. Это было доказательство моего предательства самой себя, моей слабости, моего уродства. Катастрофа вселенского масштаба.