— А вы... — Я делаю паузу, подбирая слова, и перевожу взгляд на ее серьги. — А вы с Руфусом... как это началось?
Линда, всегда такая собранная и невозмутимая, вдруг начинает смущаться, как юная девушка. Она опускает взгляд, отряхивает воображаемую пылинку на своих брюках, а ее щеки окрашиваются в нежный розовый цвет.
— Ох, детка, зачем тебе эти старые истории, — отмахивается она, но я вижу — ей приятно вспоминать об этом.
— Ну же! — Теперь уже я подаюсь вперед, забывая о своей грусти. — Ты же заставила меня рассказывать! Теперь твоя очередь. Это справедливо.
Линда вздыхает, отпивает чай, явно чтобы выиграть время, а на ее губах играет смущенная, но счастливая улыбка.
— Ну... твой отец только-только унаследовал дело, а мы с ним оба молодыми пришли в дом. Он — телохранителем, я — горничной. Сначала мы только и делали, что спорили. Он — весь из себя важный, по струнке строил всех охранников, а я ему говорю: «Руфус, не задирай нос, ты не в казарме». — Она смеется, и мне кажется, что ее лицо молодеет лет на двадцать. — А потом однажды я сильно простудилась. Лежала с температурой в своей комнатушке. И этот упрямый солдафон, рискуя работой, тайком пробирался ко мне с куриным бульоном, который сам же и варил на общей кухне. Представляешь? Этот каменный истукан, а на кухне — с поварешкой!
Я смотрю на нее, завороженная, и не могу представить сурового Руфуса, готовящего бульон.
— И что же?
— А что... Поняла я тогда, что под этой броней у него сердце не из камня. И он понял, что я не только строптивая девчонка, которая сует везде свой нос. Вот так, с бульона, все и началось. Тайком ото всех. Твой отец, конечно, догадался, но сделал вид, что не заметил. Он был хорошим человеком.
Повисает комфортная пауза. Мы сидим в тишине, каждая со своими воспоминаниями — я о своем Алистере, она о своем Руфусе. И в этой тишине нет одиночества. Есть понимание, что любовь, настоящая любовь, может прорасти даже сквозь самый каменистый грунт, даже в самых мрачных обстоятельствах. И это знание такое же согревающее, как и чай в наших руках.
Теплая аура ностальгии, кажется, заполняет всю гостиную, делая чужой дом на мгновение своим. Мы с Линдой, укутанные в пледы, тонем в воспоминаниях. Она снова и снова пересказывает истории моего детства — о том, как я впервые села на пони, о том, как испекла свой первый пирог под ее чутким руководством, о том, как пряталась в гардеробе отца, а потом пугала его, неожиданно выпрыгнув. Я слышала эти истории бесчисленное количество раз, но в ее исполнении они каждый раз оживают по-новому, согревая душу своим постоянством.
Из-за смеха мы почти не слышим настойчивый стук в дверь.
— Наконец-то, наш путешественник вернулся. — Линда с облегчением ставит чашку и поднимается с дивана. По пути к двери она наклоняется и шепчет с лукавой улыбкой: — Только, чур, ему ни слова о моих откровениях. Не дай бог, зазнается.
Я смеюсь, прикрыв рот ладонью, и киваю.
Подойдя к двери, Линда поднимается на цыпочки, чтобы посмотреть в глазок. Затем раздается щелчок замка.
Дверь распахивается, и в проеме появляется фигура Руфуса. Но что-то не так. Он стоит слишком прямо, слишком недвижимо, его лицо бледное. И тогда я вижу, как из-за его мощного плеча холодно блестит ствол пистолета.
Линда издает пронзительный крик, и только тогда до меня доходит: Руфус без сознания, его тело использовали как живой щит, как ключ к нашей двери.
— Айрис, беги! — успевает крикнуть мне Линда, прежде чем один из людей в черной тактической одежде, вынырнувших из-за спины Руфуса, резким движением бьет ее прикладом автомата в висок. Она падает на пол беззвучно, как тряпичная кукла.
Я цепенею. Время замедляется. В голове, словно заевшая пластинка, крутится одна единственная мольба: только бы они были живы. Только бы Линда и Руфус были живы.
Когда темные фигуры врываются в гостиную, инстинкт самосохранения наконец ломает паралич. Я вскакиваю с дивана с криком, который рождается где-то в самой глубине души. Ноги безнадежно запутываются в мягком пледе, и я, падая, начинаю хватать и швырять в них все, что попадается под руку. Фарфоровые чашки со звоном разбиваются об их бронежилеты, пачка печенья рассыпается облаком крошек, а тяжелый чайник с остатками кипятка, описав дугу, ошпаривает одного из них, вызывая сдавленное ругательство.
Эта отчаянная атака дает мне драгоценные секунды. Я, спотыкаясь, рвусь к стеклянной двери, ведущей на задний двор. В уме мечутся обрывки мыслей: «Райан? Джеймс? Как они нашли нас так быстро? Дин... Алистер...»
Я выскакиваю во двор. Мокрая трава обжигает босые ноги. Бегу, не чувствуя земли, не видя ничего, кроме высокого деревянного забора в конце участка. Сердце колотится в горле, перекрывая дыхание. Цепляюсь за шершавые доски, отчаянно пытаясь перескочить через верх.