— Где Айрис? — Впиваюсь руками в руль. — Айрис мертва?
— Ее тут вообще нет, — докладывает Дин, и я слышу, как он переключает виды с камер. — Кажется, этих грохнули, а ее... ее просто забрали.
Забрали. Слово эхом отзывается в моем черепе. Как я мог это допустить?
— Просмотри по дорожным камерам, кто подъезжал к дому, — рычу я, обгоняя фуру, от чего машину бросает в занос. — Все подозрительные машины, все фургоны. И узнай, куда, мать твою, ее увезли!
— Уже в процессе, брат.
Я бросаю телефон на пассажирское сиденье. Спидометр давно перешагнул все разумные пределы.
Мне плевать, чьих это рук дело. Райан, Сайлас, сам Джеймс, выползающий из могилы, чтобы сделать последний подлый выпад. Не имеет ни малейшего значения. Они все уже мертвецы. Просто не знают об этом. Я превращу их мир в руины. Я сотру их имена в пыль. И я найду ее. Найду, даже если для этого придется сжечь дотла этот проклятый город.
Машина замирает у тротуара. Я вылетаю из салона, хлопая дверью. Этот дом, который должен был стать неприступным убежищем, теперь стоит с открытым входом, зияя пустотой и предательством. Он был не щитом, а ловушкой, и я, как последний идиот, сам завел в нее Айрис.
В прихожей пахнет кровью. Прямо на полу, в неестественных позах, лежат Руфус и Линда. Тело Руфуса скрючено, как у подстреленного зверя, с темной, запекшейся раной на затылке — удар нанесен сзади, подло, без шанса на защиту. Линда раскинулась рядом, ее висок разбит.
Я падаю на колени, пальцы впиваются в кожу их шей, ища пульс. Сначала у него — слабый, но стучащий. Затем у нее. Глубокий выдох вырывается из моей груди. Хоть одна искра в этой кромешной тьме. Они живы.
В гостиной царит хаос. Осколки разбитой посуды, опрокинутый стул... Значит, она не сдалась без боя. Моя Айрис, моя хрупкая бабочка, пыталась бороться. Сердце сжимается в тисках леденящей вины. Не стоило увозить ее от себя. Я оставил ее. Я, ее единственный щит, добровольно сложил полномочия, поверив в стены и замки. А она не хотела этого. Она шептала это мне в последнем поцелуе. Это моя вина. Моя роковая, непростительная ошибка.
Взгляд падает на распахнутую настежь дверь, ведущую на задний двор. Может быть... может, ей удалось вырваться? Следы на примятой траве, однако, развеивают этот жалкий проблеск надежды. Их много. За ней гнались.
Я рвусь вглубь, к заднему забору, глаза впиваются в землю, выискивая хоть что-то — клочок ткани, каплю крови. Что угодно, что станет нитью в этом лабиринте.
И тут мой ботинок натыкается на что-то маленькое и твердое. Я замираю, затем медленно приседаю на корточки. На земле, среди жухлой травы, лежит использованный шприц. Холодная ярость пронзает меня. Они не просто схватили ее. Они накачали ее наркотой. Отравили ее хрупкое тело этой дрянью, лишили воли, сознания... Ублюдки. Мертвые ублюдки.
Возвращаясь в дом, я нахожу аптечку. Руки сами делают свое дело — нашатырь, вата, резкий запах, возвращающий сознание. Сначала Руфус. Он закашливается, его глаза мечутся по сторонам. Потом Линда. Она просто тихо стонет, бормоча что-то бессвязное про «не трогайте ее» и «солнышко мое». Информации от них сейчас не добиться. Только боль и отголоски ужаса.
Я подхватываю Руфуса под мышки, взваливаю его тяжелое тело на плечо и оттаскиваю к машине, усаживая на заднее сиденье. Возвращаясь за Линдой, я скольжу взглядом по косяку входной двери изнутри.
Он нарисован грубо, с похабной небрежностью, но его невозможно не узнать. Черный крест с зубчатыми, словно разорванными краями. Геральдический символ дома Синклеров. Их фамильная печать.
Они не просто украли ее. Они оставили визитную карточку. Послание, вызов, насмешку.
Что ж. Теперь я знаю, с кого начать. И я не просто убью их. Я сотру этот проклятый символ с лица земли вместе с теми, кто осмелился его носить.
Ярость требует немедленного выхода, действия — любого, лишь бы разрушительного. Перед глазами стоит образ поместья Синклеров: его холодные, надменные фасады, кованые ворота, за которыми творилось столько зла. Мне необходимо вломиться туда, сокрушая все на своем пути. Вырвать Айрис из этих проклятых стен, а затем облить этот символ вековой жестокости бензином и поднести спичку. Устроить им погребальный костер из их же наследия.
Но я сжимаю кулаки, впиваясь ключом в ладонь, и боль возвращает меня к реальности. Я не могу поддаваться эмоциям. Это то, чего они от меня ждут. Я не уверен, что ее держат именно там. А даже если и так, один, без тщательной подготовки, я стану не воином, а самоубийцей. Мне нужна не ярость, а стратегия.