В тот же день я объявила своему телу тотальную войну. Я снова начала голодать, но на этот раз — тихо, скрытно. Я отказывалась от общих трапез под предлогом учебы или головной боли. Уносила еду в свою комнату и выбрасывала в унитаз, прятала в пакеты, чтобы потом уничтожить. Пила еще больше воды и зеленого чая, жевала лед, чтобы обмануть желудок.
Но мой организм, этот коварный противник, понял, что прямое противостояние не работает. И он подбросил мне новое, куда более изощренное испытание — компульсивные переедания. Мой мозг, при виде еды, начал просто… отключаться. Я теряла контроль. Это было похоже на припадок, на одержимость. Я сметала все, что видела, все, что попадалось под руку, не разбирая вкуса, не чувствуя запаха: огурцы, обмазанные вареньем, печенье, заедаемое соленым паштетом, целые пачки масла, тонны конфет, горстями засовываемые в рот.
Я ела, пока желудок не начинал болеть и давить на ребра, угрожая разорваться. И тогда пелена словно спадала с глаз, мозг включался обратно. И приходило осознание. А вместе с ним — удушающие слезы стыда и всепоглощающее чувство вины, такое острое, что хотелось разодрать свою кожу, чтобы выпустить наружу этого демона обжорства, который во мне поселился.
Я вскакивала и бежала в свою ванную — мою комнату пыток. Сначала это получалось плохо. Два пальца, дрожащие от адреналина и отвращения к себе, не слушались, вызывая лишь легкий спазм, но не давая облегчения. Но я быстро училась. Я изучила свое тело, как палач изучает устройство дыбы. Нужно было найти нужный угол, нужную точку. Чтобы все выходило легче, я приучила себя во время срыва запивать еду большим количеством воды. Это было стратегически важно: вода превращала содержимое желудка в однородную, легко извергаемую массу, своего рода суп из стыда и вины.
В одном из закрытых форумов, где мы, потерянные души, делились советами по самоуничтожению, я вычитала совет: развести в стакане воды зубную пасту и выпить залпом. Пена щипала горло, резкий ментоловый вкус обжигал слизистую, вызывая мгновенный спазм. Это работало безотказно. Единственной проблемой было объяснить Линде, почему мои тюбики пасты тают с пугающей скоростью. Я бормотала что-то о частой чистке зубов для свежести дыхания, и она делала вид, что верит, но в ее глазах читалась тихая тревога.
Процесс очищения превратился в долгий, изматывающий ритуал. Он мог занимать целый час. Я стояла на коленях на холодном кафеле, склонившись над белоснежной фаянсовой чашей, и с почти садистской настойчивостью заставляла свое тело отдавать все, что я в него затолкала. Я не могла остановиться, пока не убеждалась, что внутри не осталось ничего. Абсолютно ничего. Только когда на выходе начинала литься горькая, желчная жидкость, обжигающая горло, я позволяла себе остановиться.
Но даже это не приносило полного успокоения. Я вычитала ужасающий факт: быстрые углеводы, такие как сахар, начинают усваиваться уже в ротовой полости. Зачем это вообще придумали? Каждая крошечная молекула сахара, растворенная слюной, уже шла впрок, уже превращалась в ненавистный жир. Мои срывы стали более продуманными. Я старалась выбирать «безопасную» еду для обжорства: мясо, колбасы, хлеб — то, что, как мне казалось, не успеет усвоиться так быстро.
Вес, конечно, уходил. Медленно, мучительно медленно, с боем за каждый грамм, но стрелка весов ползла вниз. Цена была чудовищной. Зубы стали портиться — кислота из желудка разъедала эмаль, делая их чувствительными и тусклыми. Давление падало так низко, что мир постоянно плыл перед глазами, а малейшее движение отзывалось головокружением. Силы покинули меня. Желание жить — то, что заставляет просыпаться по утрам, — иссякло полностью, сменившись фоновой тоской.
Я разорвала все социальные связи. Зачем? Все мои мысли занимала только еда. Цикл был бесконечным: планирование голодовки, срыв, очищение, взвешивание, отчаяние, новая голодовка.
Я перестала принимать гормональные таблетки. Они усиливали аппетит, будили во мне того зверя, которого я так боялась выпустить на волю. Их отмена помогла снизить частоту срывов, но окончательно превратила мое тело в пустыню, безжизненную и бесплодную. Я шла к своей цели — к идеальной пустоте. И не боялась умереть по пути.
Постоянные головокружения, бледность, которая заставляла учителей вздрагивать, и несколько громких обмороков прямо на уроках привели к единственно возможному решению: меня перевели на домашнее обучение. Не могу сказать, что я скучала по школе как таковой — шумные коридоры, глупые сплетни одноклассников, их озабоченность вещами, которые казались мне мелкими и незначительными, всегда меня утомляли. Но там, в этой симуляции нормальной жизни, иногда удавалось перекинуться парой незначащих фраз с кем-то из сверстников, уловить отголоски их мира, их забот.