— Откуда в тебе столько жестокости? — Я пытаюсь подняться, но ноги не слушаются. — Я знаю, что это ты убил папу! Откуда в тебе все это?
Его улыбка не гаснет. Она становится лишь шире, оскалом хищника.
— Наш отец не был достоин своего положения. Он был слаб. Сентиментален. Наш дед, Роберт Рейвенскрофт — вот настоящий пример для подражания. Легенда. Фредерик был всего лишь бледной тенью, сопляком по сравнению с ним, он только позорил дело нашего предка своими мягкотелыми идеями. — Глаза Райана загораются фанатичным блеском. — Но я все исправлю. Я верну былую славу. Я заставлю этот город, этот мир снова дрожать от семьи Рейвенскрофт.
Я застываю на месте, ошеломленная. Я всегда думала, что его гнев — это боль от неразделенной любви, ревность к отцу. Но нет. Он не хотел любви. Он хотел наследия тирана. Он взял за образец нашего деда — человека, чье имя шептали с ужасом, чьи портреты прятали на чердаке. И он готов утопить в крови всех нас, чтобы воскресить его призрак.
Сайлас, молчавший все это время, наклоняется и помогает мне подняться. Его прикосновение странно бережное. Но я тут же вырываюсь, увидев движение Райана. Его большой палец щелкает по колесику зажигалки.
— НЕТ!
Я бросаюсь вперед, но уже поздно.
Крошечный язычок пламя вспыхивает в его руке. Он смотрит на него с почти религиозным благоговением, а затем небрежным движением подбрасывает. Огонек описывает в воздухе короткую дугу и исчезает в луже у фасада.
Стена ослепительного желто-оранжевого пламени вздымается к небу, пожирая сухое дерево сарая. Жар бьет в лицо, заставляя отшатнуться. Из-за двери, сквозь рев огня, прорывается пронзительный крик. Крик абсолютного, невыразимого ужаса и агонии.
— Наслаждайтесь. — Райан разворачивается и уходит прочь, его силуэт растворяется в сумерках, будто сам дьявол, удовлетворив свои больные потребности, возвращается в преисподнюю. Его спина прямая, походка уверенная. Нет ни тени сожаления.
Я не думаю, не анализирую. Пламя еще не успело полностью поглотить сооружение, и я, как заведенная, бросаюсь к нему. К этой пылающей двери, за которой несколько секунд назад еще бились жизни. Жизни, принесенные в жертву моему непослушанию.
— Нет! — Мой крик перекрывает треск огня. Я хватаюсь за раскаленную дверную ручку. Мгновенная боль пронзает ладони, а ноздри заполняются запахом паленой кожи. Дергаю изо всех сил, но массивный замок не поддается. — Помоги мне! — кричу Сайласу, который застыл в нескольких шагах, его лицо — маска из ужаса и оцепенения.
Он не движется. Его серые глаза полны той же боли, что разрывает меня изнутри.
— Ну же! — рыдаю я, снова и снова бросаясь на дверь, уже пиная ее ногой, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей необходимости действовать. — Надо сбить замок! Найдите что-нибудь! Камень! Топор!
Но Сайлас приходит в движение лишь для того, чтобы схватить меня. Его руки обхватывают мое тело сзади, оттаскивая от адского жара. Я бьюсь в его объятиях, как дикое животное в капкане, царапаю его руки, но его хватка — стальная.
— Отпусти! Мы должны им помочь! Они же там!
В этот момент огонь, наконец, пробивается сквозь прогнившую кровлю, и рев пламени становится оглушительным. И сквозь этот рев... сквозь него уже не пробивается ни единого звука изнутри. Ни крика, ни стона. Только зловещий треск пожираемого пламенем дерева.
— Слишком поздно, Айрис... —Его голос глух и прерывист. Он прижимает меня к себе, не давая вырваться. — Они уже мертвы. Все.
— Нет! — Мой собственный вопль кажется мне чужим. — Неправда! Мы их спасем! Должны спасти!
Я пытаюсь вырваться, но силы покидают меня. Ноги подкашиваются, и я повисаю на его руках, вся дрожа от рыданий и бессилия. Я отказываюсь верить. Отказываюсь принимать эту чудовищную реальность, где люди сгорают заживо в качестве «урока». Урока для меня. Это я поверила, что могу вырваться. Это я позволила себе надеяться, мечтать о свободе. И за эту крошечную, украденную у судьбы надежду, эти люди заплатили своими жизнями. Их кровь теперь на моих руках. На моей совести.
Сайлас, не говоря ни слова, подхватывает меня на руки, как ребенка, и несет к машине. Его молчание красноречивее любых слов. Он понимает. Он видит весь ужас и безумие произошедшего. Он знает, что поступок Райана нельзя оправдать ничем. Но он не сделал ничего. Не бросился останавливать его, не ударил, не выхватил зажигалку. Он стоял и смотрел.
Сайлас усаживает меня на пассажирское сиденье. Дверь захлопывается, отсекая меня от кошмарного пейзажа: черного дыма, уплывающего в багровое небо, и языков пламени, лижущих остатки того, что несколько минут назад было людьми.