И тут до меня доходит. Я высвобождаюсь из необдуманных объятий. Что я делаю? Это Сайлас. Сайлас Синклер. Человек, который издевался надо мной, издевался над Алистером. Чья семья держит меня в плену. Это ловушка. Изощренная, призванная усыпить мою бдительность. Я не могу ему доверять.
Отступаю на шаг, поднимаю подбородок, пытаясь вернуть себе хоть тень достоинства, и отвожу взгляд в сторону, к полкам с книгами.
Он чувствует неловкость, возникшую между нами, и удаляется из библиотеки, сжав кулаки. Тяжелая дверь закрывается за ним, звук эхом раскатывается под высокими сводами, и я остаюсь одна. Застываю посреди зала, словно вкопанная, не решаясь выйти вслед за ним. Внутри все сжимается от противоречивых чувств: стыда за свой порыв, страха перед последствиями и жгучего недоверия.
Проходит несколько минут, прежде чем я наконец сбрасываю с себя оцепенение. Что я, в самом деле? Я — пленница. Узница. Мое положение настолько отчаянно, что внезапная вспышка благодарности или неловкости кажется смехотворной. Я могу вести себя как угодно — рыдать, кричать, разбивать вазы или расцеловать всех охранников. Что они сделают? Убьют?
С новым, почти дерзким чувством свободы от условностей, решаю исследовать свое новое владение. Я подхожу к ближайшим стеллажам, провожу пальцами по корешкам. Толстый слой пыли осыпается, золотясь в лучах закатного света, пробивающегося через высокое окно. Видимо, сюда не заглядывает даже прислуга.
Но мой пыл быстро угасает. Литература здесь подобрана так, чтобы навеять тоску даже на самого неутомимого ученого. Тома по политике с сухими названиями. Фолианты по истории, от которых клонит в сон. Медицинские справочники с анатомическими рисунками. Некоторые книги написаны на языках, которых я не знаю, — их замысловатые буквы кажутся мне шифром, скрывающим чужие секреты. Ничего, что могло бы унести меня от этой реальности.
С отчаянием я поднимаюсь по узкой винтовой лестнице на второй ярус. Деревянные ступени громко скрипят под моими ногами, разносясь эхом по огромному залу. И вот, наконец, я нахожу его — стеллаж с романами. Сердце на мгновение замирает в надежде. Я пробегаю глазами по корешкам: «Скорбь Сатаны», «Анна Каренина», «Великий Гэтсби»... Классика. Вся та же, что стояла в библиотеке моего отца. Я читала их все. Конечно, найти здесь что-то современное, живое, было бы чудом. А чудес, как я поняла, не бывает.
И тут мой взгляд цепляется за знакомый корешок. «Унесенные ветром». Первый том. Память тут же отзывается теплой волной: наш дом, тихие вечера, Линда, устроившаяся в кресле у камина, и я, маленькая, примостившаяся у ее ног. Она так любила эту книгу, ее голос, читающий о Скарлетт и Ретте, был таким мягким и чувственным. А я, капризничая, просила сказки о принцессах и волшебниках. Сейчас же мне отчаянно хочется вернуться в тот мир, в ту историю, чтобы хоть на миг вспомнить вкус беззаботного счастья.
Книга стоит довольно высоко. Я встаю на цыпочки, вытягиваю руку. Пальцы с забинтованной ладонью с трудом цепляются за твердый переплет. Тяну ее на себя, и в этот момент острый угол книги впивается прямо в центр ожога. Острая боль пронзает меня, я вскрикиваю и роняю тяжелый том. Он падает на пол, поднимая облачко пыли.
Судорожно хватаюсь за поврежденную руку, сквозь бинт проступает влажное пятно, но я моментально забываю о нем, смотря на упавшую книгу. Из ее раскрывшихся страниц выпала небольшая фотография.
Я наклоняюсь и поднимаю ее. Фотография старомодная, с белой каймой. На ней запечатлена юная девушка, почти девочка. Она сидит, изящно держа в руках скрипку, и смотрит прямо в объектив. Длинные смоляные волосы ниспадают ей на плечи, а глаза... глаза ярко-голубые, как летнее небо, полные жизни и какого-то вызова. Лицо кажется до боли знакомым. У нее... ямочки на щеках?
В голове рождается безумная догадка. Неужели? Может, это... мама Алистера?
Пальцы начинают дрожать. Я переворачиваю фотографию. На обороте, выведенные изящным почерком, стоят слова, от которых у меня перехватывает дыхание:
С любовью, навеки твоя, Линда.
Я не могу поверить своим глазам. Линда? Моя Линда? Те же волосы, что и у Алистера, только с проседью, те же глаза...
Линда — мать Алистера? Но он же думает, что его мать мертва! А что, если... что, если она не была мертва? Что, если все эти годы... Боже правый. Значит ли это, что Линда... знала? Все это время знала, где ее сын? И почему она была с нами? С семьей, враждующей с Синклерами?
А самое страшное: я даже не знаю, что с ней сейчас. Она ведь... выжила? Она обязательно выжила! Алистер приехал и помог им с Руфусом. Я просто не могу думать иначе. Он спас ее, даже не подозревая, что она — мама, которую он искал.