Мой мир сузился до размеров поместья. Мой круг общения состоял из двух человек: сорокалетней Линды и пятидесятилетнего Руфуса. Я прекрасно отдавала себе отчет, что в основе их общения со мной лежала простая служебная обязанность. Я была дочерью хозяина, частью их работы. Но где-то в глубине души, в той, что еще была способна на наивные надежды, мне хотелось верить, что за годы, проведенные в этом доме, я стала для них чем-то большим. Они оба не имели собственных семей, Линда отдала всю свою материнскую нежность мне, а Руфус был тем, кто чинил мои сломанные игрушки и слушал мои детские обиды, когда отец был слишком поглощен работой. Они стали частью нашей семьи, ее фундаментом.
Я бесконечно благодарна Линде. Она пыталась, как могла, заменить мне маму — не своими рассказами (о маме мы почти не говорили, это была слишком болезненная тема), а самой своей заботой, теплым плечом, о которое можно было упереться, и понимающим взглядом. Руфус был моим тихим защитником, его молчаливое присутствие давало ощущение стабильности.
Я пыталась выйти за пределы этого круга. Время от времени в поместье нанимали молодых девушек — горничных, помощниц повара или садовника. Их лица, румяные и полные жизни, сначала вызывали любопытство. Я пыталась заговорить, предложить помощь, просто пообщаться. Но они менялись с калейдоскопической скоростью. Не успевало возникнуть и подобие связи, как девушка куда-то исчезала, и на ее месте появлялась новая, испуганная и настороженная. Вскоре я прекратила эти попытки. Зачем открывать душу тому, кто завтра же исчезнет?
Когда Райан закончил учебу и вернулся в поместье, по ночам, когда отца не было дома, я начала слышать доносившиеся сквозь стены звуки. Это были сдавленные крики. Поначалу я думала, что мне мерещится, что это играет больное воображение. Пока однажды я не подслушала шепоток Линды и Руфуса в кладовой:
«…опять эта новая, из прачечной, не выдержала и двух недель…»
«…молчит, как партизан, только плачет… Руфус, я больше не могу этого видеть…»
«…приказано не вмешиваться. Он наследник. Что он творит с этими девушками, когда хозяина нет… только Бог ведает…»
Пазлы сложились в ужасающую картину — крики по ночам, постоянно меняющийся молодой женский персонал — Райан вымещал свою садистскую энергию на них. На тех, кто не мог дать отпор, кто был абсолютно бесправен. Я не знала и не хотела знать подробностей. Мое воображение рисовало достаточно жуткие картинки.
Но был в этом кошмаре и странный, извращенный плюс. Выплеснув свой гнев на них, брат словно исчерпывал запас жестокости. Его издевательства надо мной практически прекратились. Они сменились презрением. Он смотрел на меня как на пустое место, на никчемную вещь, не стоящую его усилий. И… меня это устраивало. Презрение было куда легче вынести, чем прямую агрессию. Я могла жить в его тени, замирая при его появлении, но не становясь непосредственной мишенью.
Однако я всегда понимала, что единственным сдерживающим фактором для Райана был отец. Его авторитет, его власть, его строгий взгляд. Теперь этого фактора не стало. И я с ужасом пытаюсь представить, что теперь может меня ожидать. Куда теперь повернется его нерастраченная жестокость? На кого?
Тишину сада разрывает отдаленный, неумолимо приближающийся звук — скрежет гравия под тяжелыми шинами. Ровный, мощный рокот двигателя, который я узнала бы из тысячи. Райан вернулся.
Сначала в груди вспыхивает искра облегчения: я не в доме. Мне не придется сидеть в гостиной и чувствовать, как его присутствие заполняет собой все пространство, вытесняя воздух. Я могу еще немного оттянуть эту встречу. Прямо сейчас между нами — сотни метров ухоженного сада, каменные дорожки, фонтанчики, статуи. Целая вселенная.
Но облегчение испаряется так же быстро, как и появилось. Слышится новый звук — хруст гравия под ногами. Райан не идет в дом. Он направляется сюда, прямо к моей беседке.
Инстинктивно я съеживаюсь, пытаясь стать меньше, невидимой. Дикая часть меня кричит, требует бежать вглубь леса, что темнеет за периметром сада, потеряться среди вековых деревьев, где его власть теряет свою силу. Но я знаю, что не могу. Побег — это проявление слабости. А слабость — это то, что брат ненавидит больше всего.
Остается лишь одно: собрать в кулак всю свою гордость, поднять подбородок и выпрямить спину. Принять маску безразличия и достоинства.