Эти слова добивают. Они вбивают последний гвоздь в крышку гроба моей старой жизни.
— Где она нашла этот снимок?
— Не знаю, Айрис не успела сказать. Видимо, в поместье. Ты думаешь, это…
— Моя мать, — вырывается у меня.
В этот самый момент машина резко дергается, шины с визгом срываются в занос. Дин громко матерится, его руки судорожно выкручивают руль, выравнивая автомобиль на скользком асфальте.
— Что ты, мать твою, сказал? — Он почти кричит, бросая на меня взгляд через плечо.
— Кажется, Айрис нашла мою мать… И это… Линда.
— Твоя мать ведь мертва? — Дин отрывает взгляд от дороги на секунду дольше, чем это безопасно, его глаза выдают полнейшее смятение.
— Я тоже так думал…
Я откидываюсь на спинку сиденья, сжимая фотографию так, будто боюсь, что ее у меня отниму. В голове — хаос. Все, что мне рассказывали, во что я заставлял себя верить годами, все это рушится, как карточный домик.
— Мы все выясним. — Миранда мягко обнимает меня за шею, ее прикосновение пытается удержать меня от падения в эту бездну. Но голос звучит неуверенно.
Я не отвечаю и погружаюсь в пучину размышлений, которые разрывают меня на части. Если это та самая Линда, то… почему? Почему она ничего не сказала? Она ведь знала мое имя, знала, чей я сын. Она ухаживала за Айрис, зная, что я рядом. Она видела мои шрамы, может, догадывалась, откуда они. И молчала. Все эти дни — она молчала.
«Нет, — пытаюсь убедить себя, отчаянно цепляясь за обломки старой правды. — Это все неправда. Мало ли девушек с именем Линда было в то время? Совпадение. Просто чудовищное совпадение».
Она бы сказала. У нее был миллион возможностей. Она бы не стала молчать, глядя в глаза сыну, которого потеряла. Не стала бы.
Моя мама мертва. Джеймс сказал мне это. Элеонор подтвердила.
И неважно, что у той Линды, в больнице, такие же черные, как смоль, волосы, прорезанные сединой. И неважно, что ее глаза, такие же голубые и глубокие, смотрели на меня с необъяснимой теплотой и болью. И уж точно неважно, что на этой фотографии — ее лицо, ее улыбка, ее ямочки… мои ямочки.
Ведь… неважно?
***
Я рассказал свой план, пока мы гнали к вилле. Теперь настало время воплотить его в жизнь. Ехать сразу в логово Рейвенскрофтов было бы самоубийством. Мы не знаем, кто из их людей готов к бунту, а кто все еще слепо предан Райану. Поэтому мы решили отправить им послание с приглашением на переговоры.
К счастью, мои прошлые усилия не прошли даром. Вирус, внедренный в цифровые вены империи Райана, теперь работал на нас. У нас есть доступ к данным, контактам, слабым местам его людей. Это сэкономило драгоценное время, которого и так было в обрез.
Спустя час, мы с Дином уже находимся возле небольшой пиццерии «У Антонио», расположенной на территории семьи Рейвенскрофт, но относящейся к системе «Безликого». Я заключил договор с владельцем, отчаявшимся итальянцем, всего пару недель назад, и финансирование еще не успело преобразить его заведение.
Входя внутрь, в очередной раз оцениваю наш выбор. Идеальное место для встречи, которое никто не станет проверять. Воздух здесь густой, пропахший чесноком, дрожжами и годами отчаяния. Деревянные столы покрывают въевшиеся жирные пятна и бесчисленные царапины. Мебель — скрипучие стулья с потертой обивкой — стонет при малейшем движении. На полу расколотая плитка образует причудливую паутину трещин, в которую забилась грязь. Скоро, очень скоро сюда придут деньги, а с ними и ремонт. Но сегодня эта убогость играет на руку.
Мы попросили хозяина выпроводить немногочисленных посетителей и теперь сидим в полной тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых часов на стене и навязчивым жужжанием мухи, бьющейся о стекло.
— Думаешь, хоть кто‑то соизволит прийти? — нарушает молчание Дин. Он крутит в забитых чернилами пальцах зубочистку, а потом зажимает ее в уголке рта, придавая своему и без того колючему образу легкий оттенок бандитской небрежности. — Тебе не кажется, что они могут быть слишком запуганы, чтобы откликнуться на призыв от анонимов?
— Один тиран не может запугать целую армию.
— Ага, — фыркает Дин, вынимая зубочистку. — Скажи это Саддаму Хусейну. Или Чаушеску.
Уголок моего рта поднимается в подобии улыбки.
— Не забывай, что именно запуганный, доведенный до отчаяния народ в итоге и привел их под трибунал.
Мы еще несколько минут перебрасываемся историческими аналогиями — я вворачиваю историю о патологической боязни Чаушеску открытых зонтов, — пытаясь иронией скрыть нарастающее напряжение. И вот, сквозь наш натянутый фасад спокойствия, прорывается звук: колокольчики, висящие над дверью, возвещают о прибытии гостей.