С каждым его шагом, отмеряющим расстояние между нами, мое сердце колотится все сильнее и громче. Кажется, его стук эхом разносится по всей беседке. Он сейчас увидит меня, увидит книгу в моих руках, мою попытку укрыться здесь. Сильно ли я получу за то, что заставила его, нового главу семьи, идти через весь сад? Может, стоило самой пойти навстречу? Проявить покорность?
Когда его тень падает на порог беседки, я поднимаюсь с качелей и выхожу ему навстречу, останавливаясь в шаге, готовая принять любой удар — словесный или, не дай Бог, физический.
— Как ты себя чувствуешь, сестренка?
Голос… обычный. Без привычной язвительности, без ледяной насмешки. Просто вопрос. От этого он становится еще более пугающим.
Я теряю дар речи. Мой разум, привыкший к его атакам, лихорадочно ищет подвох, скрытый смысл, яд в этих, казалось бы, безобидных словах. Неловкая пауза затягивается, и я понимаю, что молчание тоже может быть расценено как вызов.
— Я в порядке, — наконец выдавливаю я. Этикет требует ответить взаимностью: — а как ты?
Он не отвечает на вопрос, игнорируя его, как что-то незначительное.
— Врачи подтвердили у отца остановку сердца. Оформили все документы. Завтра я созову совет, затем состоятся похороны, а потом мы с тобой вступим в наследство.
От этих слов, произнесенных таким бесстрастным тоном, внутри у меня все сжимается в болезненный комок. Я не хочу думать о похоронах. Не хочу представлять гроб, свечи, прощальные речи. Я лишь молча киваю, опуская глаза, не в силах выдержать его взгляд.
И тогда Райан наносит второй, совершенно неожиданный удар.
— Ты не против, если я присяду тут с тобой?
Что на него нашло? Откуда эта внезапная вежливость? Это какая-то новая форма издевательства? Изощренная психологическая пытка, где он будет притворяться заботливым братом, чтобы потом больнее ударить? Мой внутренний барометр опасности зашкаливает. Но противостоять ему я не могу. Не физически, не морально.
— Конечно, садись.
Я возвращаюсь на свои качели, ощущая, как доски беседки прогибаются под весом брата. Я только что допустила волка в свое самое сокровенное убежище. Воздух, еще несколько минут назад пахнущий свободой и осенью, теперь наполняется его одеколоном и жуткой энергетикой. Чувствую себя мышью, загипнотизированной взглядом змеи. Что он задумал?
Мы сидим совсем рядом, и каждая мышца моего тела напоминает туго натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Я не дышу, застыв в ожидании.
— Я хочу извиниться перед тобой, — начинает Райан.
Эти слова повисают в воздухе таким абсурдным, нереальным образом, что мой мозг отказывается их обрабатывать. «А?..» — единственное, что проносится в голове вихрем.
— Не нужно, — выдавливаю из себя я, — все нормально.
Я не верю ни единому его слову. Неужели смерть отца может в одночасье стереть годы расчетливой жестокости? Вывернуть наизнанку всю его сущность?
— Нет, послушай. — Его голос становится настойчивее, а широкая ладонь накрывает мою, лежащую на коленях.
Я вздрагиваю, как от удара током. Каждый мускул напрягается еще сильнее, требуя дернуть руку назад, спрятать ее, защитить. Но годы дрессировки, заученного подчинения, берут верх. Я остаюсь недвижима, позволяя его пальцам — удивительно теплым и уверенным — сомкнуться вокруг моих ледяных, почти безжизненных.
— Отец был очень важной фигурой в нашей жизни, — продолжает Райан, и его большой палец совершает едва заметное движение по моей коже, что-то среднее между утешением и оценкой ее хрупкости. — Его смерть — удар для всех нас. Я знаю, как вы были с ним близки, как он любил тебя, и как тебе сейчас тяжело.
В его словах звучит… понимание? Нет, не может быть.
— Отец любил нас одинаково…
— Да, конечно, — перебивает меня он, не отпуская руку, — но речь сейчас не об этом. Теперь его не стало, остались только мы с тобой. — Брат делает паузу, позволяя этим словам, этой новой реальности, осесть во мне. — Я лишь хочу сказать, что мы одна семья. Мы есть друг у друга. И мы поможем друг другу в этот тяжелый момент.
Я смотрю на него, в его темные, почти черные глаза, пытаясь понять: верит ли он сам в эти слова?
— Айрис, давай забудем прошлые обиды и начнем все заново. Как ты на это смотришь?
Я ищу в его взгляде подвох, насмешку, злорадство — хоть что-нибудь, что было бы знакомым, предсказуемым. Но вижу лишь какую-то новую, непроницаемую глубину. И против всей логики, против всего опыта, во мне просыпается наивная, отчаянная надежда. А что, если?..
— Я была бы рада…
И тогда происходит нечто, совершенно сшибающее с ног. Он внезапно наклоняется и обнимает меня.
Я впадаю в полный ступор. Его руки обвиваются вокруг моих плеч, а борода щекочет мою щеку. Я не помню, когда мы в последний раз обнимались. Разве что для официальных семейных фотографий, когда брат клал руку на мою талию с отстраненной формальностью, словно касаясь неодушевленного предмета. Но это… Это другое. Его объятие плотное, почти удушающее. В нем есть физическая сила, которая пугает, но одновременно с этим греет душу.