Пальцы с татуировками легко отклеивают старую марлю, пропитанную сукровицей и запекшейся кровью. Потом ощущаю резкое жжение — мужчина обрабатывает швы бетадином, и едкий запах йода на секунду заполняет пространство вокруг. Я тихо шиплю, вжимаясь в матрас, но не дергаюсь. На рану ложится прохлада чистой марли, а затем — широкий пластырь.
— Я наклеил водонепроницаемый, до конца дня должно хватить. Можешь идти в душ, но осторожно. Следи, чтобы ничего не съехало.
О, чудо. Целая речь! От меня же он получает очередной кивок.
Мужчина берет меня за руки и помогает встать с кровати. Стиснув зубы от боли, я напрягаю мышцы и поднимаюсь. Кажется, будто рана — это раскаленный уголек, вшитый под кожу, и каждое движение раздувает его жар. Делаю шаг, но пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую палубу во время шторма.
Врач с раздражением качает головой и усаживает меня обратно на край матраса.
— Посиди пока.
Он поворачивается и выходит, а я остаюсь сидеть, прислушиваясь к отдающемуся эху шагов в коридоре и собственному неровному дыханию. Веки снова наливаются свинцом, сознание затягивает мутная дымка, но тут дверь с тихим скрипом распахивается, и в комнату вбегает служанка.
На вид ей лет двадцать пять. Каштановые волосы, лишенные блеска, туго стянуты в низкий пучок, что придает чертам лица жесткости. Она без слов берет меня под локоть, ее прикосновение такое же безразличное, как и у врача. Девушка доводит меня до душа и помогает стянуть белье. Оставив меня держаться за холодную раковину, она регулирует воду в душевой кабине, и в воздухе повисает пар.
— Садись здесь, я помою твои волосы.
Мой затуманенный разум все же регистрирует на команду. Я опускаюсь, поджимая колени к груди, и запрокидываю голову, подставляя ее под струи. Вода омывает кожу, смывая липкий налет. Она щекочет плечи, спину, и где-то глубоко внутри рождается забытое ощущение — мимолетный проблеск комфорта. Уголки губ бессознательно пытаются сложиться в улыбку, но мышцы лица застывают в маске безразличия.
— Это ведь Миранда помогала тебе сбежать? — спрашивает девушка, вспенивая шампунь.
Я не отвечаю, лишь закрываю глаза, погружаясь в темноту, и кончиками пальцев начинаю водить по собственным коленям, ощущая под подушечками ссадины.
— Мы с ней хорошо общались, — продолжает она. — Нам сказали, что ее догнали и убили. — От этих слов сердце делает в груди болезненный толчок, заставляя тело вздрогнуть. — Но я в это не верю. Миранда умна, она бы не погибла так просто.
Я тоже не верю. Или не хочу верить? Алистер не позволил бы ей погибнуть. Он не мог.
— Поговаривают, что за всем этим стоит незаконнорожденный сын Джеймса, это правда?
— Не знаю, — выдавливаю я.
Не хочу делиться с ней ничем. Ее руки, массирующие кожу моей головы, совсем бездушны. В них нет того тепла, что было у Линды, когда она заплетала мне косы в детстве. В этом доме нет тепла вовсе. Оно вымерзло, выветрилось холодным расчетом и страхом.
В этот момент я ловлю себя на том, что была бы даже рада компании Сайласа. Но нам запретили видеться под предлогом старых суеверий — жених не должен видеть невесту до свадьбы. Какая чепуха. Они просто боятся, что два загнанных зверя, понюхав воздух, снова попытаются вырваться из клетки. Но что мы можем?
Смыв пену, стекавшую по моему телу бледными ручьями, служанка помогает мне подняться. Она закутывает меня в большое махровое полотенце, и его ворсинки колют иссушенную кожу. Усадив на табурет перед зеркалом, она включает фен. Горячий поток воздуха обжигает кожу головы, а мои некогда золотисты волосы начинают разлетаться, опадая на пол. Когда же в ее руках оказывается расческа, волосы отделяются от головы целыми клоками, оставаясь на зубчиках.
Они выпадали годами, истончаясь и ломаясь от голода и стресса, но сейчас это выглядит как-то слишком. И самое странное — во мне нет страха. Мне все равно. Они забрали у меня все, даже право бояться за собственную внешность.
Когда я возвращаюсь в спальню, комната уже не пуста. Две незнакомые девушки с блестящими чемоданчиками замерли в ожидании. В их глазах читается профессиональная оценка, смешанная с плохо скрываемым любопытством. Стилист и визажист. Мастера, чья задача — нарисовать жизнь на моем лице.
И тут на пороге появляется Ребекка. Она держит в руках несколько картонных коробок, а ее строгий костюм, как всегда, выглядит превосходно. При виде ее знакомого лица что-то теплое шевелится в моей остывшей груди. И, кажется, девушка испытывает то же самое. Не говоря ни слова, она бросает коробки на ближайшее кресло и широко раскрывает объятия.