— Заткнись, — усмехается Алистер, толкая друга плечом, но в его голосе нет прежней суровости.
— Не, я абсолютно серьезен! — продолжает Дин, разыгрывая возмущение. — Я еле выдерживаю вид одной аристократической морды. А две... это выше моих скромных сил! Мой бунтарский дух восстанет!
— Да не будем мы с тобой жить, успокойся уже.
Я не могу сдержать улыбку, наблюдая за их перепалкой. На душе разливается тепло, согревающее меня изнутри. Как же я по ним скучала!
— Мальчики, — мягко вклиниваюсь я, и они оба замолкают, переключая внимание на меня. — Спасибо вам. Спасибо за все это. Что устроили этот... хаос. Что спасли нас. Я даже не знаю, как... как можно вас отблагодарить.
— Пироги печь умеешь? — тут же парирует Дин, ухмыляясь. — С вишней. Или с мясом. Я не привередливый.
Алистер смотрит на меня через зеркало, и его взгляд говорит о большем.
— Это тебе спасибо, милая.
Я смотрю на него, не понимая.
— За что?
— За то фото. И за то, что меняешь мой мир.
Глава 31.
Айрис
Мы добираемся до больницы, яркий свет приемного отделения режет глаза после сумрака. Медики, уже предупрежденные, мгновенно окружают носилки с Сайласом и катят их в сторону операционной. Я сижу, прислонившись к стене, а в голове крутится еще слишком много вопросов и переживаний.
— Алистер... — Мои пальцы впиваются в его рукав. — Пожалуйста, расскажи…
— Позже, Айрис. Сейчас тебе нужен врач.
— Я никуда не пойду, пока не узнаю! Линда… Руфус… как они? С ними все в порядке? Или… — Слова застревают в горле.
Его выражение лица смягчается. Он осторожно берет мои руки в свои — сильные ладони полностью скрывают мои дрожащие пальцы.
— Они в безопасности, бабочка. В полном порядке. Я вернулся в тот дом почти сразу после случившегося. Линда и Руфус сейчас в клинике, под наблюдением, просто для перестраховки. Небольшое сотрясение, но сейчас все в порядке.
Волна всепоглощающего облегчения накрывает меня так, что я едва не падаю. Слезы выступают на глазах — на этот раз очищающие, избавляющие от груза чудовищной вины.
— Спасибо, — шепчу я, прижимая его ладонь к своей щеке. — Спасибо…
— Теперь твоя очередь, — Алистер легко подхватывает меня на руки, игнорируя мое слабое «я сама», и несет по пахнущим антисептиком коридорам.
В процедурном кабинете он усаживает меня на кушетку, застеленную хрустящей клеенкой. Вошедшая медсестра — женщина со строгим лицом и в безупречно белом халате — видит его и хмурится.
— Мистер, вам нельзя здесь находиться. Прошу вас, подождите за дверью.
Алистер даже не поворачивает головы. Он просто поднимает на нее взгляд — холодный, тяжелый, полный такого немого давления, что у женщины перехватывает дыхание. В его глазах читается не просто просьба, а приказ. Приказ человека, который только что прошел через ад и не намерен отпускать из виду то, что ему дорого. Меня.
— Я остаюсь.
Медсестра на мгновение замирает, затем, неловко кивнув, принимается за работу. С помощью ножниц они с Алистером разрезают и снимают с меня остатки свадебного платья — некогда роскошного, а теперь представляющего собой окровавленные грязные лоскутья. Воздух касается кожи, и я содрогаюсь. Мне делают укол местного анестетика, а потом я чувствую, как нить проходит сквозь рану, стягивая края.
Алистер не выпускает моей руки из своей. Его взгляд бегает от моих глаз к игле, будто он силой воли может принять боль на себя. Потом приходит черед стоп: их промывают, обрабатывают и забинтовывают.
Он договаривается с заведующим, и вскоре меня переводят в отдельную палату — просторную, с огромным окном, за которым уже совсем стемнело. Анализы показали целый коктейль психотропных веществ в моей крови, поэтому ко мне снова подключают капельницу, чтобы очистить организм от этой дряни.
Когда Алистер возвращается, обсудив что‑то по телефону, дверь закрывается, и мы, наконец, остаемся одни.
— Как ты себя чувствуешь, малышка?
Я слабо улыбаюсь, откидываясь на подушки.
— Хорошо. Но будет намного лучше, если ты наконец‑то успокоишься и просто обнимешь меня.
Уголки его губ поднимаются, он медленно подходит к кровати и садится на край. Алистер наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своих губах. А затем он целует меня.
Это начинается как нежный, почти целомудренный поцелуй, полный бесконечного облегчения и трепета. Но длится он всего мгновение. Груз пережитой разлуки, страх потери и радость воссоединения оказываются слишком сильны. Его губы становятся более настойчивыми, требовательными. Язык проникает глубже, сплетается с моим.
Я отвечаю ему с той же страстью: обхватываю ладонью его затылок, пальцы впиваются в густые черные волосы, притягивая его ближе. Забыв обо всем, поднимаю вторую руку, чтобы коснуться его лица, — но он тут же перехватывает мое запястье.