— Сестренка, я буду рядом. Мы справимся. — Его голос раздается прямо у моего уха, низкий и, черт возьми, звучащий искренне. — Я хочу, чтобы ты была здорова и счастлива.
Эти слова. Эти проклятые, прекрасные слова. Они, как кинжалы, находят брешь в моей броне из недоверия и страха. Они пробираются сквозь все барьеры, добираются до самой глубины души — до той одинокой, израненной девочки, которая всю жизнь мечтала услышать нечто подобное от своего единственного брата.
И я не выдерживаю.
Сначала это просто влага в уголках глаз. Потом одна одинокая слеза скатывается по щеке и впитывается в ткань его дорогого пиджака. А затем плотину прорывает. Тихие, сдавленные рыдания сотрясают мое тело. Я не могу их сдержать. Вся боль, весь страх, все одиночество этих лет вырываются наружу в этом объятии.
— Тише, тише, маленькая, — успокаивает Райан, и одна его рука начинает гладить мою спину, медленно, нежно. Его пальцы скользят к шее, а затем я чувствую, как он касается кожи у виска. — Теперь все будет по-другому. Я обещаю.
Глава 3.
Айрис
Я облачаюсь в черное платье — идеально выглаженное и пахнущее трауром. Линда выбрала его со свойственной ей практичностью: простой крой, никаких излишеств, ткань, которая не помнется во время носки. Наряд висит на мне, как на вешалке. Я наблюдаю за своим отражением в огромном зеркале моей спальни: кожа на фоне угольной ткани кажется не просто белой, она отливает мертвенным серым перламутром. Я — негатив той самой «принцессы», которой мне надлежит быть.
Гости уже собираются внизу. Приглушенный гул голосов, похожий на отдаленный рой ос, просачивается сквозь дверь. Они заполняют гостиную, превращенную в импровизационную часовню: ряды стульев, горы безликих цветов. Все эти люди в черном — марионетки в трауре.
Они — весь его мир, собирающийся в одном зале. Я с детства помню эти лица: старые мужчины с обрубленными пальцами — наследие кровавого прошлого нашей семьи, чьи рукопожатия до сих пор могли быть и предупредительным жестом, и напоминанием о старых долгах; молодые парни в безупречно сидящих костюмах, чей холодный расчет скрывается за маской почтительности; союзники, чья верность измеряется толщиной конвертов, и конкуренты, пришедшие лично убедиться, что архитектор их бесчисленных сделок мертв.
Они пришли отдать долг не человеку, а Системе, которую он построил. Прошептать заученные соболезнования о том Фредерике Рейвенскрофте, которого уважали, но не знали. О титане, чья тень накрывала весь город. Никто из них не видел моего отца настоящим. Того, кто, отбросив галстук и калькулятор, смеялся, подбрасывая меня в воздух, и чьи глаза — те самые, что могли леденить душу на переговорах одним взглядом — теплели, когда он смотрел на дочку, видя в ее чертах свою Сессилию.
Их соболезнования — лишь ритуал, такой же фальшивый, как цветы на кладбище. Каждое пожатие руки, каждый вздох — все это часть большой игры, первым актом которой станет эта похоронная церемония. Они уже оценивают Райана, гадают, сможет ли он удержать хрупкий баланс между умом и грубой силой. А он, стоя у гроба, принимает эту дань как нечто должное. Для них папа был иконой влияния, и теперь они пришли поклониться новому идолу.
Но настоящая причина, по которой мне невыносима мысль спуститься вниз, не в них. Она в том лакированном ящике, обитом бархатом, что стоит в центре комнаты на постаменте, словно некое жуткое произведение искусства.
Безжалостная память вонзается в висок: мне шесть, тот же приторный аромат цветов, смешанный с запахом свечей и химии. Я стою на цыпочках у края такого же гроба, только меньше. В нем лежит мама. Но это не она. Это ее бледная восковая копия. Высохшая кожа натянута на острых скулах, глаза ввалились в глубокие темные колодцы, а губы, всегда такие мягкие и готовые к поцелую, сжаты в тонкую безжизненную нить. Ее прекрасные густые волосы, в которые я так любила зарываться лицом, лежали редкими, тусклыми прядями на шелковой подушке.
Я помню, как тогда подумала, что она просто крепко спит. Я звала ее, шептала: «мама, проснись, ты нужна мне». Я не понимала, почему мое солнце, мой источник тепла, не просыпается от моего зова. Ее рука на ощупь была холодной и чужой.