Последние недели жизни она угасала тихо, тая, как свеча. Энергия покидала ее с каждым днем, делая движения медленными и осторожными, а взгляд — отстраненным, устремленным куда-то внутрь себя или вовсе за пределы этой комнаты. Но даже тогда, когда боль напоминала дикого зверя, разрывающего ее изнутри, мама оставалась сильной. Для нас. Для меня. Она улыбалась, гладила мои волосы и рассказывала сказки о принцессах, которые были такими же храбрыми, как рыцари. Она прятала свою агонию за любовью, как за щитом.
И теперь, глядя вниз на ту лестницу, что ведет к моему отцу, я чувствую ту же детскую беспомощность. Тот же ужас перед неизбежным прощанием. Я сжимаю руки в кулаки, и знакомая боль от свежих ран на костяшках пальцев, скрытых под шелковыми перчатками, заставляет меня вздрогнуть. Физическая боль кажется якорем, единственным, что удерживает меня здесь и сейчас.
Я не хочу видеть его таким. Не хочу, чтобы последним образом отца в моей памяти стал этот бездушный макет, созданный руками гримера. Я хочу помнить его живым. Таким, каким он был до того, как боль унесла и его, пусть и по-другому.
Сделать глубокий вдох, расправить плечи — доспехи послушной дочери. Я обязана спуститься. Я должна быть безупречной. Идеальной картинкой скорби, не вызывающей лишних вопросов. Как мама. Она ведь тоже никогда не показывала своей боли.
Я прикасаюсь пальцами к холодному стеклу зеркала.
— Прости меня, папа, — шепчу я. — Я не смогу посмотреть на тебя сейчас. Но я буду идеальной. Обещаю. Я буду такой идеальной, что однажды это убьет все, что мешает мне быть сильной. Или убьет меня саму.
Каждый шаг по мраморной лестнице отдается глухим эхом в висках. Я спускаюсь вниз, словно на эшафот, вжав голову в плечи и упорно глядя в пол перед собой, в черные лакированные туфли. Но периферией зрения я все равно вижу его. Десятки свечей, расставленные по периметру зала, образуют жуткий ореол вокруг центрального объекта — открытого гроба.
Воздух кажется неподвижным, он пропитан удушающим коктейлем из ароматов: воск, пылающие фитили, сладковатая пыльца лилий и гладиолусов, терпкий запах ладана и под всем этим — холодный отсвет смерти, который нельзя ни с чем спутать. Мне трудно дышать.
И тут же, словно стервятники, учуявшие легкую добычу, на меня набрасываются гости. Их лица искажаются в уместно-скорбные маски, из их ртов льются заученные пустые фразы.
«Бедное дитя, держись...»
«Он был великим человеком...»
«Если что-то будет нужно...»
Их руки, холодные и влажные от бокалов, касаются моей кожи, и я едва сдерживаю вздрагивание. Мне не нужно это. Мне отчаянно нужно пространство, глоток свежего воздуха, тишина. Но я лишь киваю, поджимая и без того вжатые в себя губы, стараясь, чтобы взгляд оставался стеклянно-пустым, не выдающим того вихря паники, что крушит все внутри.
И, словно по мановению волшебной палочки, толпа передо мной расступается. В ней возникает пробой, и фигура моего брата заполняет собой все пространство. Райан — безупречный, как всегда, в идеально сидящем черном костюме и траурной рубашке цвета воронова крыла — врезается в эту тусовку скорби, и одного его присутствия хватает, чтобы остальные отступили, почувствовав незримую силу.
— Айрис, а я везде тебя ищу.
Его пальцы обхватывают мой локоть — не грубо, но твердо, — и брат без лишних слов уводит меня в сторону, под сень высокой арки, в относительное уединение.
— Спасибо, — брагодарю я, немного расслабляясь.
Он слегка наклоняется ко мне, понижая голос до интимного, доверительного шепота, предназначенного только для нас двоих.
— Хотел уточнить: после слов священника я выступлю с речью. Хочешь ли ты тоже сказать пару слов? О папе.
Ужас моментально сковывает меня изнутри. Представить себя там, перед всеми этими глазами, под пристальным взором того деревянного ящика... Нет. Это выше моих сил.
— Нет-нет-нет, — бормочу я, чуть ли не зажимая уши, мои глаза расширяются от паники. — Я не хочу лишнего внимания. Отец... отец знал, что я его люблю. А доказывать что-то остальным... не вижу никакого смысла. Ты же сможешь высказаться за нас двоих? Пожалуйста.
Я смотрю на него, ища в его глазах поддержки, стараясь не выдавать того, как бешено колотится сердце.
— Конечно, сестренка. Как тебе будет комфортнее.
И тогда Райан обнимает меня. В его объятиях ощущается не только показная братская ласка для посторонних глаз. В них чувствуется... устойчивость. Опора. Я замираю на мгновение, а затем мои руки медленно обхватывают его в ответ, ухватываясь за складки его пиджака. Мне отчаянно хочется верить. Верить, что эта перемена, что произошла с ним после нашего разговора в саду — эта новая вежливость, поддержка, редкие, но искренние улыбки — настоящая. Что это не просто виртуозная игра для публики и не зловещее затишье перед новой, еще более страшной бурей.