— Пообщайся с гостями, хорошо? — Он отпускает меня, но его руки остаются на моих плечах. В его голосе нет и тени привычного раздражения. Сквозь привычную сталь пробивается какая-то иная нота. Забота? Тревога? — Меня беспокоит, что ты целыми днями сидишь затворницей в своей комнате.
— Да, да, конечно. — Мои губы автоматически складываются в покорную улыбку. — Я поговорю с кем-нибудь.
Это ложь, которую я произношу, чтобы утешить его. Или чтобы обмануть саму себя. Я киваю и, повернувшись, делаю шаг обратно в сторону гула голосов, в свой собственный гроб из притворства и условностей.
Сделав еще несколько шагов, я резко сворачиваю, словно гонимый ветром сухой лист, и устремляюсь к тихой гавани, к единственному человеку в этом море фальши, чья скорбь такая же искренняя, как и моя. К Руфусу.
Наш дворецкий стоит в тени массивной колонны, наблюдая за происходящим с привычной стоической выдержкой. Его безупречный костюм такой же темный, как и у всех, но на нем он выглядит не как траурная униформа, а как доспехи верного стражника. Уж лучше провести время в компании близкого человека, к которому ты привык за долгие годы, чье молчаливое присутствие — утешительнее всех громких слов. Человека, который знал отца не как бизнесмена, а как хозяина дома, который мог рассмеяться за завтраком или нахмуриться, проверяя счета. И кроме того, наша беседа, полная деловитой серьезности, может со стороны показаться обсуждением похоронных формальностей — идеальный щит от назойливых соболезнований. Я пристраиваюсь рядом с ним, заслоняясь его внушительной фигурой от общего взора.
— Вы отлично держитесь, мисс Айрис, — произносит он тихо, не глядя на меня. Его рука, широкая и испещренная прожилками, ложится мне на плечо — весомо, по-отцовски оберегающе.
— Спасибо, Руфус. Ты не против, если я ненадолго спрячусь в твоей компании? Мне нужно… перевести дух.
— Всегда к вашим услугам, мисс. — Он кивает, и я ловлю его понимающий взгляд. — Это мой пост. И я с него не сойду.
Мы молча стоим секунду, наблюдая, как Линда проносится через зал с подносом, ее лицо побледнело от усталости, но поза — идеально прямая, как штык. Кажется, ее энергия питает весь этот похоронный механизм.
— Линда все бегает. Зачем распределять обязанности и иметь целый штаб сотрудников, если сама выполняешь их работу? — замечаю я.
— Ты же ее знаешь. Неугомонная, с самого утра на ногах, — подтверждает Руфус, и в его голосе звучит едва уловимая нота чего-то большего, чем простая констатация факта. — Да и ночью глаз не сомкнула. Все проверяла и перепроверяла.
Я не могу сдержаться. В этом аду притворства так хочется ухватиться за что-то живое, настоящее, за эту тайную ниточку, связывающую двух самых близких мне людей.
— А откуда тебе известно, чем наша Линда занимается по ночам? — подкалываю я, стараясь, чтобы в голосе звучал намек на былую, почти забытую шаловливость, и слегка толкаю его локтем в бок. — Неужто дежурил под ее дверью, галантный кавалер?
Руфус фыркает, и на его лице проступает смущенная улыбка. Он откашливается, делая вид, что поправляет идеально завязанный галстук.
— Айрис, скажешь тоже!
Я знаю, что между ними уже давно пробегают эти теплые искры, вот только оба упрямца, эти хранители репутации, не желают этого признавать. Мол: «служебный роман — последнее дело, да и годы уже не те». Вроде взрослые, умудренные опытом люди, а в таких вопросах ведут себя как самые настоящие подростки, ей-богу. Эта маленькая тайна кажется каплей света в сегодняшнем мраке.
Его улыбка потухает так же быстро, как и появилась, сменяясь выражением легкой озабоченности. Руфус внимательно смотрит на меня.
— А у вас с господином Райаном, как погляжу, отношения налаживаются? Он сегодня… весьма почтителен.
— Да, — подтверждаю я, и неожиданно для самой себя улыбаюсь. — Это удивительно. Я так боялась… Боялась, что без отца все станет только хуже. Что не останется никого, кто мог бы хоть как-то защитить меня от его гнева. Но Райан… он сказал, что хочет забыть все старые обиды. Даже извинился за наше прошлое. Представляешь?
Руфус медленно кивает, но не разделяет моей радости. Он видел Райана ребенком, подростком, мужчиной. Он знает все его грани.
— Действительно, удивительные изменения. Видимо, нахлынувшая ответственность, бремя главы семьи… пошло ему на пользу. Возможно, это та самая тяжесть, что заставляет мужчину выпрямиться.