Затем Линда хватает меня за руку и заводит обратно в мою спальню, сердито цокая языком.
— Ну и что это было? Что ты делала там в таком виде, малютка Рейвенскрофт? — начинает она свой выговор, но я уже не могу сдержаться. Все это — платье, страх, стыд — переполняет меня, и слезы сами катятся из глаз по щекам.
— Я искала тебя! Правда-правда! — всхлипываю я, подбирая сползшее платье и укутываясь в полотенце, как в кокон. — Я не могла застегнуть эту глупую молнию… сзади… я полчаса пыталась…
Линда сразу смягчается и вытирает мои мокрые щеки своими теплыми руками.
— Ну, полно тебе, пташка, не плачь. Сейчас все исправим.
Я смотрю на нее сквозь пелену слез. Ее руки такие заботливые и нежные, совсем как у мамы… И от этой мысли становится больно и горько внутри, как от того самого лимонада.
Я смотрю в глаза Линде, и на месте маминых теплых карих глаз, в которых тонуло солнце, я вижу другие глаза — очень добрые, но чужие, бездонно-голубые, как зимнее небо.
Моей мамы, Сессилии, не стало пять лет назад. Но я помню ее очень хорошо. Помню, как она смеялась, запрокидывая голову, и как пахли ее духи — не сладкими конфетами, а свежо, как ночной воздух после грозы. Папа сказал, что у нее слишком поздно обнаружили рак. Ничего сделать уже было нельзя. Она сгорела так быстро. Мама так заботилась о нас с папой и Райаном, что совсем забыла проверить свое здоровье. Пять лет назад мы были самой счастливой семьей на свете, а потом все рухнуло.
Линда поворачивает меня спиной к себе, ее ловкие пальцы легко справляются с капризной молнией. Но она не застегивает ее до самого верха, до того узкого воротничка-удавки.
— Чтобы дышалось полегче, раз уж Фредерик настоял на этом платье, — говорит она, подмигивая мне. — И волосики распустим. И красиво, и никто не заметит, что не до конца застегнуто.
Я послушно надеваю белые гольфы до колен и туфельки с маленьким каблучком. Подхожу к большому зеркалу в резной раме.
— Ну, красавица! — восторгается Линда, стоя у меня за спиной. — Прямо принцесса!
Я знаю, что она врет. Ну, не то чтобы врет... просто очень хочет меня подбодрить. Но мне уже одиннадцать, и я не маленькая, чтобы верить в такие сказки. Я могу трезво смотреть на вещи. Единственное, что во мне можно назвать красивым — это длинные светлые волосы. Они густые и шелковистые, точь-в-точь как у мамы на старых фотографиях. Все остальное — полный кошмар.
— Ага, — мрачно буркаю я, не отрываясь от своего отражения. — Принцесса Фиона, которая так и осталась в обличии огра.
— Айрис! Ну-ка прекрати это немедленно! — Голос Линды становится строгим, она упирает руки в бока и хмурится.
Но что прекращать? Это же чистая правда. После того как мамы не стало, я очень растолстела. Мы все горевали, а папа, пытаясь хоть как-то залатать дыру в моем счастливом детстве, заваливал меня сладостями, чипсами, пиццей и бургерами. Он привозил целые пакеты всего самого вкусного и запретного, и мы иногда ели это вместе, поздно вечером, молча, у телевизора. Это должно было меня утешить, и вроде даже на секунду помогало, но вот отразилось на мне не лучшим образом. Теперь у меня большие неловкие руки, бедра, которые ужасно натираются при ходьбе, а этот ужасный живот не спрятать даже самым тугим корсетом! В довершение всего, я будто вытянулась вверх — я самая высокая в классе, и на фоне хрупких одноклассниц чувствую себя не принцессой, а каким-то неуклюжим великаном.
Все вокруг — папа, Линда, даже доктор — говорят, что с возрастом это пройдет. Но я слабо в это верю. Как же я хочу проснуться однажды утром худой, изящной и легкой! Я всегда загадываю это желание, когда вижу на электронных часах одинаковые цифры: 11:11, 22:22… Но чудо пока не случилось. Может, просто надо перестать есть? Совсем.
Папа всегда говорил, что однажды я выйду замуж за кого-то очень важного и влиятельного, такого же, как он. Я до конца не понимаю, чем именно занимается наша семья, но знаю, что это что-то очень серьезное и таинственное, что позволяет нам жить вот в этом огромном доме-дворце с высокими потолками и портретами строгих предков на стенах. У нас есть прислуга и сад, в котором можно заблудиться. Я не осознавала, насколько наша жизнь отличается от жизни других людей, пока не пошла в школу и не узнала, что не у всех дома есть фонтаны или бальный зал.
Выходит, я и правда принцесса. По праву рождения. Ох, лишь бы мой будущий принц не оказался таким же противным и злым, как Райан! Лучше уж остаться старой девой, чем связать жизнь с кем-то вроде него.
Тут двери моей спальни с тихим скрипом отворяются, и в комнату входит папочка. Он замирает на пороге, и его усталые глаза на мгновение смягчаются, когда видят меня в этом дурацком платье. На его губах появляется улыбка. Но длится это всего секунду. Его взгляд скользит на Линду, стоящую рядом, и его лицо снова разглаживается, будто маска. Он снова становится не просто папой, а сэром Рейвенскрофтом, главным, тем, кому нельзя показывать слабость.