— Хочется верить, — шепчу я. — Может, он наконец-то повзрослел по-настоящему. Стал тем, кем его всегда хотел видеть отец.
Голос срывается. Мысль пронзает меня, как шило.
— Жаль, только... — В глазах выступают слезы. — Что папа не застал этих изменений. Он так этого ждал. Так на это надеялся.
Печаль накатывает с новой, сокрушительной силой, сжимая горло и затуманивая взгляд. Я отвожу глаза, стараясь сдержать рыдания.
Но Руфус не дает мне уйти в себя. Он разворачивает меня к себе лицом и приподнимает мой подбородок, словно я все та же маленькая девочка с разодранной коленкой. Из нагрудного кармана он извлекает белоснежный платок и вытирает мои слезы.
— Цветочек, мое сердце болит за тебя. Я хочу верить, что у вас с братом все наладится. Искренне хочу. Но прошу, будь осторожна. Доверяй, но… проверяй. Сердце у тебя доброе, не позволяй ему ослепить тебя.
Я беззвучно киваю, сжимая в своей холодной руке его теплые пальцы. А потом обнимаю его, утыкаясь лицом в грудь. Руфус позволяет мне постоять так несколько бесценных секунд, легонько поглаживая меня по спине, как когда-то гладил меня маленькую после страшного сна. В этом объятии нет фальши, только тихая, преданная скорбь и обещание защиты, данное не на словах, а всем его существом.
Спокойствие, которое я нашла рядом с Руфусом, оказывается мимолетным. Мои глаза, привыкшие сканировать пространство в поисках угрозы, улавливают движение в толпе — фигура рассекает море черных одеяний, как акула теплые прибрежные воды. Я отстраняюсь от Руфуса, мои пальцы сами собой сжимаются в слабые кулачки. К нам подходит Сайлас Синклер.
Сын Джеймса Синклера, заклятого конкурента и, поговаривали, тайного недоброжелателя моего отца. С последней нашей встречи — должно быть, на том вынужденном перемирии, что называли благотворительным балом — он не просто повзрослел. Он оформился, выковал себя в угрозу. Ему сейчас сколько? Двадцать семь? Он кажется исполином рядом с остальными гостями, его рост почти в два метра заставляет людей подсознательно расступаться. Крепкие плечи под черным сукном пиджака говорят о регулярных тренировках, а не о простой генетике. Его черные волосы уложены назад, открывая высокий лоб и лицо с резкими чертами. И шрам. Белая полоска, рассекающая его темную бровь и уходящая в висок, — молчаливая история о каком-то другом, темном мире, в котором, возможно, остался Алистер.
Сайлас подходит, и пространство вокруг нас с Руфусом словно сжимается, наполняясь его энергией — напористой, плотной, мужской.
— Здравствуй, Айрис. — Его голос низкий, бархатистый. — Рад нашей встрече, пусть и при таких ужасных обстоятельствах.
Он протягивает руку — не для рукопожатия, а ладонью вверх, в старомодном, почти рыцарском жесте, который в его исполнении выглядит не галантно, а собственнически.
Сердце екает где-то в желудке, но годы дрессировки на безупречные манеры срабатывают быстрее паники. Я автоматически протягиваю свою руку в черной шелковой перчатке.
— Здравствуй, Сайлас.
Он наклоняется, его тень накрывает меня целиком. Я чувствую легкий запах его парфюма — дорогой, дымный, с горьковатыми нотками кожи и табака. Его губы касаются шелка над моими костяшками, и это прикосновение длится на мгновение дольше, чем того требует этикет.
— Не ожидала тебя здесь увидеть, — добавляю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Хотел принести глубочайшие соболезнования тебе и Райану, — объясняет Сайлас, выпрямляясь. Большой палец принимается медленно водить по моему запястью, лаская шелк, будто пытаясь ощутить сквозь него пульс. Мне становится физически дурно. Хочется выскользнуть из этой перчатки, сжечь ее, чтобы очистить от этого прикосновения. — Мне очень жаль, что вы остались совсем без родных.
Его здесь не должно быть. Отец старался сохранять видимость радушных отношений с семьей Синклеров на публике, но за закрытыми дверями его лицо всегда темнело при упоминании этой фамилии. Видимо, его пригласил Райан. Они какое-то время были неразлучны в школе, два сорванца, соревнующиеся в дерзости. И, видимо, до сих пор поддерживают контакт. Мысль об этом заставляет меня почувствовать себя еще более уязвимой.
Я знаю его настоящего. Не этого ухоженного наследника кровавой империи, а того избалованного мальчишку, о котором шепотом передавались истории в школьных коридорах. Я слышала, как он издевался над одноклассниками, ломая их игрушки и достоинство с одинаковой легкостью. Как он мог унизить преподавателя намеком на какую-то компрометирующую информацию. Ходили слухи, что он мог запросто запустить руку под юбку какой-нибудь несчастной девочки из младших классов, которая не смела и пикнуть, потому что он — Сайлас Синклер.