— Зато у тебя есть брат. — Его голос возвращает меня в настоящее, в нем звучит слащавая нота. — Он дорожит своей младшей сестренкой и сделает все, чтобы обеспечить ей счастливое будущее. — Его палец все так же скользит по моей руке.
— Да, ты прав, — отвечаю я, поднимая подбородок и встречая его взгляд. — У меня отличный брат.
Про себя же я с горькой иронией добавляю: «ну, или появился отличный брат пару дней назад».
— Ты так выросла, Айрис… — шепчет он, и его серые, как сталь, глаза медленно проходятся по мне с головы до ног. Взгляд задерживается на талии, на ключицах, выступающих из выреза платья, на запястье, которое он все еще сжимает. И в глубине его зрачков, в этом беглом осмотре, я вижу не просто мужское внимание. Я вижу голод.
По спине пробегает холод. Чувствую себя газелью, застывшей под взглядом льва.
— Ты тоже, Сайлас, — отвечаю я, и на этот раз мои манеры сдают. Я выскальзываю из его пальцев, оставляя в его ладони лишь скользкое прикосновение шелка.
На его губах появляется ухмылка — кривая, самоуверенная, довольная произведенным эффектом. Он знает, что напугал меня. И получает от этого удовольствие.
— Надеюсь еще пообщаться с тобой, — бросает он, и его взгляд снова на мгновение зажигается холодным пламенем. Он лукаво подмигивает мне, фамильярно, похабно.
К моему горлу резко подкатывает комок тошноты, горькая желчь обжигает пищевод. Да ни за что в жизни! Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова, и отступаю на шаг назад, ища спасительной тени Руфуса.
После речи священника на импровизированный подиум поднимается Райан. Он выглядит не как скорбящий сын, а как претендент на трон, принимающий присягу.
Его голос ровный, отточенный сталью. Это первая официальная речь нового главы империи. Он говорит о папе не как о грозном патриархе, а как о человеке чести. И в этом контексте слова «принципы» и «непоколебимая репутация» обретают особый, железный вес. Это прямой сигнал собравшимся: правила игры, установленные отцом, остаются в силе. Он говорит о семье как о крепости, и каждый в зале понимает, что «семья» — это не только мы с ним, но и вся структура, которую теперь он клянется защищать.
Самым мастерским ходом становится речь о маме, где он говорит о «безумной, преданной любви». В нашем кругу, где союзы часто заключаются и расторгаются ради выгоды, это мощный сигнал: Рейвенскрофты — не предатели. Они верны.
А когда Райан рассказывает о своем воспитании — «строго, требовательно, сурово» — он не жалуется. Он публично признает легитимность отцовского авторитета и свою готовность нести это бремя. «Он сделал из меня мужчину, и я бесконечно благодарен ему за каждый урок, за каждую суровую правду. Он готовил меня к реальности. И к этому дню». Все понимают: преемственность обеспечена. Переход власти — стратегический план. И брат обещает продолжать дело отца — не как узурпатор, а как законный преемник, избранный кровью и волей покойного.
Я смотрю на него, и в моей душе шевелится что-то теплое и колющее одновременно. Это искренняя скорбь сына или блестяще исполненная стратегия? Возможно, и то, и другое. После него говорят другие. «Коллеги» и «партнеры» — люди, чьи истинные методы работы не вписываются в параграфы учебников по экономике. Их речи демонстрируют лояльность новому боссу.
Потом начинается самое тяжелое — процессия: гроб на плечах его верных солдат, катафалк, кажущийся символом всего нашего мира — бескомпромиссный и безжалостный. Дорога на кладбище мелькает за тонированными стеклами машины как смазанный кошмар, за пределами которого продолжает жить город.
И вот мы у семейного склепа Рейвенскрофтов. Массивное сооружение из темного гранита, больше похожее на маленький замок или крепость, возвышается над аккуратно подстриженными газонами — безмолвный символ неизбежности. Воздух здесь совсем другой — холодный, влажный, пахнущий землей, мхом и вечностью.
Когда гроб вносят внутрь и ставят на приготовленное место, нам дают возможность подойти попрощаться. Я делаю шаг вперед, но ноги не слушаются. Крышка уже закрыта. Я кладу ладонь на гладкую поверхность, ощущая под тканью перчатки последнюю связь.
— Прости, папа, — шепчу я беззвучно, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Прости за все.
Я плачу тихо, стараясь, чтобы дрожь в плечах никто не заметил, и быстро смахиваю слезы кончиками пальцев. Не знаю, почему мне так отчаянно хочется скрыть свое горе — ведь на похоронах плакать положено. Но я не хочу, чтобы моя боль, моя самая искренняя часть, стала публичным зрелищем, предметом обсуждения.