И тут мой взгляд падает на таблички на соседних нишах. Ледяная волна недоумения и обиды окатывает меня с головой. Отца кладут не рядом с мамой — ее изящное мраморное надгробие стоит по другую сторону прохода, в одиночестве. Его же гроб ставят рядом с мрачной плитой, под которой покоится наш дед, Роберт Рейвенскрофт.
Он был ужасом моего раннего детства, призраком, чья ледяная тень нависала над домом долгие годы после его смерти. Я его не застала, помню лишь всепоглощающий страх, который я читала в глазах взрослых, когда его вспоминали.
Роберт был тираном. Садистом. Он ввел «кровавую дань» с торговцев и «примерные наказания» для непокорных. Его методы были грубыми, жестокими и бездумными. Он калечил и убивал без разбора, движимый лишь параноидальной жаждой насилия и абсолютной власти. Он не строил империю — он сколотил банду головорезов, утопив полгорода в крови, чтобы залить фундамент той власти, что теперь перешла к Райану.
Но отец… мой папа был полной его противоположностью. Он был дипломатом и стратегом. Он ненавидел лишнюю кровь, называя ее «дурным бизнесом», привлекающим ненужное внимание. Он не запугивал улицы — он покупал политиков. Он не воевал с конкурентами в переулках — он душил их экономически, выкупая долги и акции. Он был мастером изящных решений. Папа старался отмыть наше имя от той грязи, что оставил после себя дед. Он превращал крики в шепот, а окровавленные кирпичи — в мраморные фасады банков.
И теперь, глядя на Райана, который так жадно впитывает все это — власть, взгляды, подобострастие — я с ужасом думаю: чью дорогу он выберет? Умный, изящный путь отца? Или кровавую тропу деда, которая, кажется, навсегда пролегла в генах наших мужчин? Ведь Райан с его обидой и яростью так похож на Роберта из семейных легенд. И эта мысль заставляет меня содрогнуться сильнее, чем любая открытая угроза.
Брат решил отделить отца от матери и навеки приковать его к тому чудовищу, от влияния которого он пытался избавиться всю жизнь. Я, конечно, не верю в жизнь после смерти, в прекрасные воссоединения душ, но мне до слез обидно. Обидно за отца. Обидно за маму. Это выглядит как окончательное предательство его наследия.
Но я не смею перечить. Мои слова, мои слезы, мои обиды были бы просто шепотом в урагане. Они никогда не повлияли бы на решения Райана. Я лишь опускаю голову, сжимая платок Руфуса в кулаке, чувствуя, как внутри все замирает от бессилия.
После похорон мы возвращаемся в дом. Обстановка в нем уже изменилась с траурной на поминальную. Стулья убрали, а вместо них поставили столы, ломящиеся от изобилия: серебряные блюда с холодными закусками, вазы с фруктами, сочные ростбифы и морепродукты — пир во время чумы, как и полагается. Линда, с лицом, осунувшимся от усталости, но с неизменной заботой во взгляде, ловит меня и сует в руку маленькую тарелочку.
— Покушай, пожалуйста, — просит она. — Тут просто овощи. Без соусов.
Я киваю с благодарностью. Для ее спокойствия я беру одно канапе и делаю маленький укус, разжевываю безвкусную массу из перца, огурца и помидорки черри, но оставляю на шпажке маслину — слишком жирную, слишком опасную.
От смеси запахов еды, духов и приглушенных разговоров у меня кружится голова. Я ловлю взгляд Райана, киваю ему, изображая бледную улыбку, и шепчу Руфусу, что плохо себя чувствую. Это не полная ложь. Мне и правда нехорошо. Мир плывет перед глазами, а внутри все сжимается в болезненный комок.
Я тянусь к лестнице, к своему спасению. Мне отчаянно хочется одного — остаться в одиночестве. Уйти от этих глаз, от этих голосов, от этого давящего притворства. Запереться в своей комнате и, наконец, дать волю слезам. Поплакать о папе. Не о «великом человеке», а о том, кто смеялся счастливым смехом, обнимая маму. Поплакать так, чтобы никто и никогда этого не увидел.
***
В доме постепенно воцаряется тишина, сменяющая гул голосов и скрежет отъезжающих машин. Я стою у себя в комнате, прислушиваясь к последним отголоскам поминок — хлопает дверь, затихают шаги на гравии подъездной дорожки. Наконец-то. Я могу дышать полной грудью.
Жажда утешительного сладкого заставляет меня покинуть убежище. Мне нужна баночка ледяной колы без сахара — мой единственный разрешенный наркотик, шипящая анестезия, которая должна заглушить голод и хоть немного прояснить сознание, затуманенное слезами и усталостью. Руфус, мой ангел-хранитель, всегда внимательно следит за моим тайным запасом в глубине холодильника, вовремя пополняя его, чтобы я никогда не осталась без своей скудной «подпитки».