С горечью мне приходится признать правду его слов. Вся моя жизнь, мое безупречное воспитание, моя «идеальность» — все это было лишь подготовкой к единственной цели. Я — дорогая вещь, которую растили и лелеяли, чтобы в нужный момент продать нужному человеку для укрепления бизнеса, для заключения союза, для усиления власти.
Нужно принять это. Принять свою судьбу. Не с ревом и плачем, а с гордо поднятой головой, как подобает настоящей Рейвенскрофт. Я должна найти в этом плюсы. Во всем нужно искать плюсы. Может быть, с Сайласом, мне будет… лучше? Он хотя бы смотрел на меня без ярости в глазах. Может, он не станет бить? Может, его будет достаточно просто слушаться?
С невероятным усилием я заставляю себя сесть на кровать. Комната плывет перед глазами, в висках стучит. Я делаю паузу, глубоко дыша, пока голова не перестает кружиться. Затем очень медленно, держась за спинку кровати, поднимаюсь на ноги. Все тело ноет и протестует. Горло пересохло так, будто я наглоталась песка, губы потрескались и болят, даже кожа на лице ощущается стянутой и безжизненной. Жажда пылает внутри огненным шаром. О, как хочется пить! Но нет. Пока нельзя. Сначала ритуал.
Я бреду в ванную, холодный кафель обжигает босые ноги. Перед зеркалом я останавливаюсь, встречая взгляд бледного призрака с впалыми глазами и синяками на шее. Видимо, Руфус заботливо снял ожерелье, когда укладывал меня спать. Спасибо.
Быстрыми движениями я снимаю с себя всю одежду — платье, нижнее белье, все до последней нитки — и встаю на весы.
Утренняя рутина, от результата которой зависит мое настроение, моя сила, мое право на существование на весь грядущий день. Да, я могла бы не снимать одежду и просто мысленно вычесть эти несчастные триста граммов. Но мне необходимо видеть на маленьком электронном табло наименьшее из возможных чисел.
Цифры плывут, замирают и наконец фиксируются. Тридцать девять килограммов и девятьсот граммов. Улыбка трогает мои потрескавшиеся губы. Я сбросила триста граммов. Это хорошо. Это очень хорошо. Значит, сегодня можно поесть.
Горячая вода хлещет из душевой лейки, обжигая кожу, но не может прогнать внутренний холод, въевшийся в самые кости. Я стою под почти кипящими струями, закрыв глаза, позволяя воде смыть с себя остатки сна, слез и отпечатки чужих пальцев. Но когда я поднимаю руки, чтобы вымыть волосы, острая боль пронзает затылок, напоминая о том, что со мной сделал Райан. Я моюсь осторожно, почти боясь прикоснуться к себе, смывая пену с предельной аккуратностью, будто счищая с кожи не просто грязь, а сам вчерашний вечер.
Выбираюсь из душа, выпуская облако пара, и сразу же кутаюсь в длинный халат цвета слоновой кости. Выходя из ванной, надеваю теплые тапочки, но холод все равно подбирается к ногам. Как бы я ни куталась, мои ступни и пальцы всегда ледяные, будто кровь просто отказывается доходить до этих забытых Богом конечностей. Я знаю, что это из-за гипотонии — вечного спутника моего голодания. Поэтому мое утро немыслимо без кофе. Это мой допинг, чтобы поднять давление, заставить сердце биться чуть чаще и не превратиться окончательно в ледяную статую.
К тому же, мой организм, в тщетной попытке согреть себя, упрямо отращивает длинный бесцветный пушок по всему телу — жалкий атавизм, призванный сохранить тепло. Но я веду с ним беспощадную бойню, тщательно следя за абсолютной гладкостью кожи. Пусть я и хожу всегда в закрытой одежде, мне самой омерзительно осознавать это напоминание о своей ущербности.
Подхожу к туалетному столику, и тут мой взгляд падает на ожерелье. Рубины, темные, как венозная кровь, холодно поблескивают в утреннем свете. Меня передергивает от одного вида. Я с отвращением хватаю его и запихиваю в самую дальнюю шкатулку, которую затем задвигаю в глубину ящика. С глаз долой.
Наношу легкий макияж и сушу волосы феном, стараясь не касаться затылка. Заплетаю их в тугую косу — чтобы ничего не распадалось, не выбивалось, все было под контролем. Синяки на шее я решаю не замазывать. Не хочу пачкать воротник, да и… пусть напоминают. Просто надеваю коричневый свитер с высоким воротом из мягкой ангорской шерсти. Черные теплые колготки, клетчатая юбка, и вот я готова. Готова встретить этот день. Готова сыграть свою роль.
К окончанию сборов стрелка на часах показывает восемь утра. Дом уже оживает — где-то вдали звенит посуда, раздаются шаги прислуги. Пора завтракать.
На кухне я беру небольшую керамическую миску и пачку мягкого творога. Вываливаю его белоснежной массой, сверху крошу банан и добавляю щепотку домашней гранолы с орехами. Это дань моим выпадающим волосам и ломким ногтям, попытка задобрить организм, чтобы он не бунтовал совсем уж открыто.