— У тебя было достаточно времени на это, — сухо парирует Джеймс. — Но, как я вижу, ты ничего не добился.
Райан сжимает губы, но молчит.
— Хорошо, — неожиданно заключает старший Синклер, его пальцы стучат по подлокотнику кресла. — Я возьму этот вопрос под свой личный контроль. Я найму ей мозгоправа. Он приведет ее в порядок. Мы сделаем из нее… подходящий сосуд.
Луч надежды гаснет, затаптываясь его ледяным прагматизмом. Я для него не человек, а сломанный инструмент, который можно починить, чтобы он служил своей цели.
— Спасибо, сэр. — Голос Райана снова приобретает подобострастные нотки. — Мы будем невероятно признательны. Мы сделаем все возможное, чтобы оправдать ваше доверие.
— Я даю ей два месяца, — отчеканивает Джеймс. — За это время мы организуем свадьбу. И подготовим ее к главной обязанности.
— Обещаю, у вас будут самые здоровые и прекрасные внуки, — с непроницаемым лицом заверяет Райан.
Они пожимают друг другу руки через низкий столик — старый больной паук и молодой голодный хищник. Сделка заключена.
Все решено. Врачи, диеты, принуждение… Они будут «чинить» меня, ломая через колено, пока я не стану тем, что им нужно. Я обречена. Не на брак. На медленное, методичное уничтожение того немногого, что от меня осталось, ради одной-единственной функции, которую мое тело, возможно, уже никогда не сможет выполнить.
Глава 5.
Алистер
Последний выдох — и я отпускаю гриф. Тяжелый металл с громким звоном ложится на упоры, и в наступившей тишине слышится лишь пульс в ушах. Тренировка, доводящая до изнеможения, — мой единственный способ заглушить навязчивый шепот этого города. Он всегда что-то хочет, этот серый, пропитанный памятью бетон.
Выкатываюсь из-под штанги, чувствуя, как горячая кровь пульсирует в каждой натянутой мышце. Иду по прохладному кафельному полу в сторону ванной — смыть с себя эту соленую усталость. Дом… Он, конечно, не тот помпезный мавзолей, где я вырос, не ледяная галерея фамильных портретов и вылизанных паркетов. Зато здесь пахнет свободой, смешанной с запахом свежей краски и дерева. Просторный двухэтажный лофт, четыре спальни, три ванные — для нас с Дином это больше, чем нужно. Это наша крепость, наш временный ковчег. И, черт возьми, хоть мы и приехали сюда месяц назад, он до сих пор выглядит как с картинки, что удивительно, учитывая, что мой друг — воплощение творческого хаоса. Пока что он, слава богам, умудрился засрать лишь собственную спальню.
Вообще, если быть точным, только Дин приехал сюда впервые, а я же — вернулся. Я вырос на этих улицах и смог сбежать телом, но душа… Раз за разом она возвращалась сюда, на поводке из призраков. Этот город — мой незакрытый гештальт, как сейчас модно выражаться у психологов. Пора его закрыть. Пора посмотреть в глаза всем своим демонам и выжечь их каленым железом.
Струи контрастного душа — то ледяные, то обжигающие — смывают с кожи липкую пленку усилий. Я стою под ними, запрокинув голову, позволяя воде бить в лицо, сбивая дыхание. Очищение. Почти ритуальное.
Выхожу из кабины, и туманное зеркало тут же запотевает еще сильнее, скрывая мою нагую фигуру. Я провожу ладонью по стеклу, стирая конденсат. В стекле возникает отражение: в жесткой линии подбородка читается наследие отца, а в глубине холодных голубых глаз плещется неизменный груз.
Поворачиваюсь спиной, чтобы накинуть полотенце на плечи, и в зеркале проступают воспоминания, которые я ношу на себе. Не чернилами, как мой друг, а шрамами. Жуткие полосы, рассекающие спину от плеч до поясницы. Неаккуратные, грубые, будто память о когтях какого-то чудовища. Дин, этот ходячий холст, раз двадцать предлагал их «забить». Говорит, мол, нечего девчонок пугать. На самом деле, ему плевать на моих «девочек». Ему не терпится разукрасить очередной чистый кусок плоти, превратить его в часть своей бесконечной фрески, ибо на собственном теле, за десять лет безумств, кожи без краски просто не осталось.
Я никогда не скрою эти шрамы под чужими рисунками. Они — не позорное клеймо. Они — мои титулы. Причина, по которой я сбежал. И та самая нить Ариадны, что в конце концов привела меня обратно, чтобы наконец разорвать паутину кошмара, в которой я когда-то запутался. Это не шрамы. Это швы, которыми сшита моя душа. И я не собираюсь их прятать.
Дина я нахожу, как и предполагал, в его естественной среде обитания — в кресле перед батареей мониторов, чье мерцание отбрасывает синеватые блики на стены. По этому медведю, чьи плечи готовы порвать швы любого худи, не скажешь, что увлекается он вовсе не тем железом, которое сразу приходит на ум.