Медленно облачаюсь в свою униформу этого вечера — черные брюки и черная рубашка из тончайшей итальянской шерсти. Ткань шепчет о благосостоянии, не крича о нем. Последний штрих — тяжелые наручные часы с хронографом. Не безделушка, а молчаливое заявление: «да, я тоже достоин быть в ваших кругах». Это пропуск в их мир, где по бренду ремня определяют степень доверия.
Выхожу в гостиную, прислоняюсь к косяку и скрещиваю руки на груди, ожидая. Слышу из комнаты Дина ругань, звон чего-то металлического и довольное бормотание.
Через несколько минут мы выходим из дома, и прохладный ночной воздух бьет в лицо. На подъездной дорожке ждет моя Ауди, черная, отполированная до зеркального блеска, тихая и мощная, как акула на глубине.
— Ты за рулем, — заявляет Дин, открывая пассажирскую дверь.
— Да я и не спорю, — хмыкаю я, садясь в водительское кресло. — Как будто бывает иначе, когда ты предлагаешь куда-то выбраться.
— Конечно, я ведь умею выбирать друзей.
Я лишь усмехаюсь в ответ, заводя двигатель. Ровный рокот мотора — музыка порядка и контроля.
Я за рулем, потому что не пью. Ни капли. Отец не выпускал из рук виски, и хоть не алкоголь сделал его чудовищем, эта жидкость цвета тоски навсегда стала для меня символом его слабости, его бегства от реальности. Я не возьму от него ничего: ни состояния, ни привычек, ни оправданий. Каждый мой трезвый вечер — это молчаливый протест. Моя воля — мой главный козырь. И сегодня мне понадобится вся ее сила.
Город проносится за тонированным стеклом, смазанный в калейдоскоп грязноватых огней и уродливых теней. Мы мчимся по его артериям, глубже и глубже, в самое сердце тьмы — в центр, где пульсирует искусственный свет и фальшивый смех. Воздух за окном кажется густым, пропитанным испарениями асфальта, дешевой парфюмерией, грехом и отчаянием.
«Элизиум» возносится перед нами, как хромированный храм из другого измерения. Он сияет настолько ярко, что затмевает убожество округи, словно стыдясь своего расположения. Клуб выглядит лучше, новее, высокомернее, чем в моих воспоминаниях. Отец явно не поскупился на реновацию, отмывая деньги через блистающий фасад.
У входа, под холодным светом неоновых трубок, стоят двое охранников — горы мышц в слишком тесных смокингах. Их пустые глаза скользят по нам, выверяя стоимость каждого стежка на моей рубашке, каждый бренд на Дине. Без единого слова мы протягиваем им поддельные удостоверения — изящную работу моего друга. Мне не нужна здесь фамилия «Синклер», она открывает слишком многих дверей, которые я предпочитаю держать на затворе. Амбалы мельком оглядывают пластик, наши уверенные позы, часы у меня на запястье и кивают, отступая в сторону. Идиоты. Их главный критерий — толщина кошелька, а не чистота помыслов. Они даже не спросили, из какого мы клана. Так просто враг проникает в крепость — прикинувшись патрицием, способным оплатить ее роскошь.
Двери распахиваются, и нас поглощает утроба клуба. Сначала — ослепляющий зеркальный коридор, умножающий наши отражения до бесконечности, сбивающий с толку. А затем — главный зал.
Животная бас-линия врезается прямо в грудную клетку, заставляя внутренности вибрировать в такт. Воздух гудит от голосов, смеха и этого всепроникающего ритма. Танцпол, пульсирующий массой тел, похож на гигантский организм. Всюду девушки в минимализме ткани, чьи глаза блестят не от веселья, а от расчета. Каждый вихрь, каждый взгляд — инвестиция в будущее, лотерейный билет в мир, где можно не зарабатывать, а быть купленной.
У стен, на возвышениях, находятся их цели — низкие столики, окруженные кожаными диванами, мягкими, как объятия греха. Здесь восседают толстосумы с отстраненными взглядами, облепленные этими желанными трофеями. Их разговоры тише, но весомее — здесь решаются судьбы, заключаются сделки на трясущихся от наркоты коленях.
А напротив, за полупрозрачными ширмами и тяжелыми портьерами, прячутся закрытые кабинки. Святая святых. Лишь Богу — и, возможно, моему отцу — известно, какие темные алхимии творятся за этими дверями, какие союзы заключаются, какие предательства планируются, какие души окончательно продаются с молотка.
Дина, как магнитом, тянет к бару — сияющему алтарю, где жрецы в белых смокингах смешивают дорогие жидкости. Он тут же заказывает себе бурбон, темный, как здешние делишки. Я киваю бармену: «Тоник. Лимон. Без джина». Парень едва заметно удивляется, но тут же скрывает это профессиональной маской. Трезвость в этом храме разврата — самая экзотическая из всех возможных привычек.