Ее взгляд опускается в пол, а пальцы сжимают подол служебного фартука.
— Мы так и не смогли уйти из-под влияния твоего отца, Ал. Мама заболела. Очень серьезно. Потребовались деньги на лечение, на врачей, на лекарства… Мне пришлось бросить учебу и искать работу. Я подрабатываю то в особняке Синклеров, то здесь.
В горле у меня встает ком. Чувство вины бьет под дых. Я сбежал, спасая свою шкуру, и оставил их здесь одних.
— Сколько? — спрашиваю я резко, почти грубо. — Сколько нужно на лечение? Почему ты сразу не написала мне? Я бы помог!
Миранда качает головой, и в уголках ее глаз выступают слезы, которые она тут же пытается смахнуть тыльной стороной ладони.
— Ты выбрался, Ал. Ты был свободен. Я думала… — Ее голос срывается. — Я думала, ты забудешь обо всех нас. Обо мне. Я не хотела быть обузой.
— Это все глупости. — Я снова притягиваю ее к себе, защищая от всех призраков, что нас преследуют. — Мы же друзья. Настоящие друзья так не поступают. Слышишь? Ты напишешь мне все — сколько, куда, какие врачи. Я все беру на себя. Хорошо?
Миранда отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо. Она ищет в моих глазах ложь, насмешку, но в них нет ничего, кроме решимости. Наконец она кивает, и по ее усталому лицу разливается улыбка — настоящая, которую я помню с детства. Сейчас она похожа на луч солнца, пробивающийся через грозовые тучи.
Между нами повисает тишина, полная теплоты и понимания, но ее нужно нарушить. Дело, ради которого я вернулся, не терпит отлагательств.
— Миранда, послушай, — начинаю я, и мои пальцы непроизвольно сжимают ее локоть. — Могу я попросить тебя об одной услуге? Не самой приятной, возможно.
— Да, конечно. — Она тут же вытирает ладонью следы слез, ее взгляд становится собранным и твердым. — Для тебя, Ал, все что угодно. Ты же знаешь.
Я киваю, благодарный ей за эту мгновенную преданность.
— Ты сказала, что подрабатываешь в особняке. Слышала ли ты какие-нибудь новости? Обрывки разговоров, намеки? Может, что-то о планах Джеймса на ближайшее время?
Миранда задумывается, ее брови сдвигаются, взгляд уходит вглубь себя, в память, перебирая случайно подслушанные фразы, обрывки диалогов в коридорах особняка. Вдруг ее лицо озаряется.
— Да! — вспоминает она, вставая на цыпочки, чтобы быть ко мне ближе. — Я, конечно, мало что знаю, они при мне такого не говорят, но в последнее время многие шепчутся о том, что Синклеры и Рейвенскрофты хотят объединиться. Создать какой-то мощный союз.
— Что? — Я не могу сдержать удивления. — Фредерик Рейвенскрофт на дух не переносил Джеймса. Они десятилетиями грызлись из-за каждого лота, каждой точки.
— В том-то и дело! — Ее глаза расширяются. — Ты, наверное, не в курсе, но Фредерик умер. Совсем недавно. Теперь клан возглавляет его сын.
Мир вокруг меня сдвигается на несколько градусов. Смерть Рейвенскрофта… Это меняет все.
— Значит, Райан получил власть. — Образ наглого, жестокого мальчишки, с которым мы пересекались в детстве, всплывает в памяти. — Это… очень интересно.
— И Сайлас тоже совсем скоро встанет у руля! Джеймс обязал его жениться. Видимо, таким образом они и объединят семьи. Скрепят сделку браком.
В памяти всплывает обрывок воспоминания: у Райана есть младшая сестренка. Я видел ее однажды, кажется, на каком-то из приемов. Совсем ребенок, со светлыми, почти белыми кудряшками и огромными испуганными глазами. Неужели этот подонок Райан, получив власть, первым делом отдаст родную сестру на растерзание Сайласу?
— Кстати! — Миранда внезапно хватает меня за запястье. — Сайлас сейчас тут! В VIP-ложе наверху! Если хочешь, можешь сам посмотреть!
Она тянет меня за собой, и мы, пригибаясь, поднимаемся еще на несколько ступеней по узкой служебной лестнице. Я вижу их.
Время изменило парней, выточило из мальчишек мужчин, но не смогло стереть главного — врожденной ядовитой надменности, читающейся в каждом жесте. Сайлас развалился в кресле, как римский патриций. Рядом с ним сидит Райан Рейвенскрофт, его лучший друг. Они курят сигары, их окружает дымный ореол и стайка полуобнаженных танцовщиц.
Но не это привлекает мое внимание.
В руках Сайласа находится девушка, чью хрупкую фигуру он крепко, собственнически, держит за бедра. Совсем юная, почти девочка. Ее светлые волосы убраны в строгую прическу, а надетое на нее закрытое темное платье с длинными рукавами выглядит абсолютно чуждо в этой атмосфере разврата — словно ее нарядили и привели сюда насильно. Но удивительнее ее лицо: бледное, застывшее, с широко распахнутыми глазами, в которых читается немой ужас. Она не смотрит по сторонам, ее взгляд устремлен в никуда, будто она пытается мысленно сбежать из этого ада. Она точно совершеннолетняя? Или Сайлас окончательно стер все моральные ориентиры, превратившись в чудовище, которого из него всегда лепил наш отец?