Я пробираюсь между гостями, стараясь не помять хрупкий подарок об их нарядные спины и локти, и тут вижу компанию молодых людей. Они стоят возле стола с закусками и противным лимонадом. Райан что-то оживленно рассказывает, жестикулируя, а его друзья смеются. Мне он уже давно никаких шуток не рассказывал.
Все они кажутся такими высокими, уверенными и… красивыми. Я знаю, что это дети папиных друзей и партнеров. Вот тот блондин — Тодд, он всегда ухмыляется. Рыжий — Майкл, он помладше и как-то постоянно ерзает. Лучше всех я помню Сайласа — у него темные волосы и шрам, который рассекает левую бровь, делая его лицо суровым. Ну а характером он, кажется, еще хуже, чем Райан. И чуть поодаль, почти в тени, стоит еще один парень. Его я раньше никогда не видела. Он самый высоким из всех, с темными волосами, которые спадают на лоб, и очень яркими, почти ледяными голубыми глазами. На его лице нет ни улыбки, ни скуки, как у остальных, — оно кажется печальным.
Вдруг кто-то из гостей, проходя мимо, не глядя, толкает меня в спину. Я, не удержав равновесия, с размаху лечу вперед, прямо к ногам Райана. Мой подарок едва не выскальзывает из рук. Веселый смех в его компании тут же смолкает. Я, краснея от стыда, поправляю задравшееся платье и неуверенно поднимаю на брата взгляд.
— Чего тебе? Подслушивала?
— Нет, нет… — запинаюсь я, чувствуя, как горло сжимается от волнения. — Я… я хотела подарить тебе…
— Что ты там мямлишь? Говори внятно.
Я глубоко вдыхаю, собирая всю свою храбрость, какая есть, и протягиваю ему сверток, перевязанный лентой.
— С днем рождения…
Райан с нескрываемым любопытством, но без тени радости, берет подарок, грубо разрывает изящную упаковку и вытаскивает оттуда бумажную бабочку.
— Это еще что такое? — Он вертит ее в пальцах, будто рассматривая неведомого жука.
— Это… — Я пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — Помнишь, как мы раньше с мамой делали таких? Мы…
Я не успеваю договорить.
— Как раньше уже не будет, Айрис, — перебивает меня он, его голос становится тихим и ядовитым. — Мамы нет. Детство кончилось. А это… — Он трясет бабочкой перед моим носом. — Это то, кем ты никогда не станешь. Ты не бабочка. Ты так и останешься мерзкой гусеницей.
Брат сжимает свою ладонь в кулак, раздается хруст сминаемой бумаги. Мое сердце разрывается вместе с ней. Он швыряет смятый комок мне под ноги. Я не могу сдержаться — мои глаза тут же наполняются слезами, а рыдания заглушает хохот остальных парней.
Райан резко хватает меня за плечо и с силой отводит в сторону, за колонну, подальше от любопытных глаз. Он наклоняется ко мне, и его губы почти касаются моего уха. Его шепот наполнен такой ненавистью, что мне становится физически холодно.
— Не смей меня больше позорить перед людьми. Не смей позорить наш дом! Отцу еще как-то выдавать тебя замуж, но скажи на милость, кому ты такая жирная, неуклюжая и плаксивая нужна, а? В каждой семье не без урода. В нашей — это ты.
Боль, обида и злость подступают к горлу комом. Я отшатываюсь от него, стирая слезы тыльной стороной ладони.
— Сам ты урод!
В порыве злости и обиды я пытаюсь оттолкнуть Райана ладонями в грудь. Ответом становится обжигающая пощечина. Воздух со свистом вырывается из легких. Мир на секунду плывет перед глазами, наполняясь звоном в ушах и острым чувством унижения. Я инстинктивно прижимаю ладонь к пылающей щеке — кожа горит, а пальцы дрожат.
Никогда в жизни я еще не чувствовала себя такой глупой, такой ничтожной! На что я вообще надеялась? Что бумажная бабочка сможет что-то изменить? Что он вдруг станет тем братом, каким был когда-то при маме? Ничего уже не будет как раньше. Он прав. Я — позор нашей семьи, жирная, неуклюжая плакса. Лучше бы я вообще не выходила из своей комнаты. Лучше бы я умерла вместо мамы!
Мне нужно убежать. Спрятаться. Исчезнуть. Я рвусь сквозь толпу гостей, не разбирая дороги, задевая платья и фраки. Их удивленные взгляды впиваются в спину, как иголки. Я вылетаю в холл и бросаюсь к огромным дверям, ведущим в сад. Наш дворецкий, Руфус, с его вечно невозмутимым лицом, пытается остановить меня, хватая за локоть.