Я отшатываюсь, словно от удара. Как будто Коул заглядывает мне прямо в душу и читает там все, что я так тщательно скрываю. Мои глаза широко распахиваются от изумления и непроизвольного страха.
— Откуда вы… откуда вы знаете?
Он снова улыбается, в его глазах мелькает искорка легкой беззлобной насмешки.
— Ну, я же получил диплом психотерапевта не за красивые глаза. — Коул подмигивает мне.
Это фамильярное движение заставляет меня смутиться еще сильнее. Но вместе со смущением приходит и странное, щемящее чувство — будто меня впервые в жизни действительно увидели и… поняли.
Коул откидывается в кресле, его поза расслаблена, но взгляд невероятно сосредоточен, будто он ловит каждое мое слово, каждую микроскопическую перемену в выражении лица. Он создает иллюзию полной вовлеченности, и это одновременно пугает и завораживает.
— Айрис. — Его бархатный голос звучит мягко, но настойчиво. — Скажи мне, как давно началась эта… война? Война с твоим собственным телом.
Коул не спрашивает «когда ты начала худеть» или «когда села на диету». Он говорит «война». И это слово отзывается во мне болезненным эхом. Именно так это и чувствуется — как бесконечная, изматывающая гражданская война, где я и тиран, и жертва одновременно.
Я отвожу взгляд к окну, где за стеклом безмятежно колышутся ветви желтеющих деревьев, и погружаюсь в воспоминания. Они туманны, как старые фотографии, но ощущения от них — острые и живые.
— Мне было одиннадцать, — начинаю я тихо, почти шепотом, будто признаваясь в чем-то постыдном. — Тогда я впервые сознательно отказалась от ужина. Это была моя первая… диета. — Я делаю паузу, мысленно подсчитывая годы, и меня будто окатывает холодной водой. — Уже семь лет, получается.
Семь лет. Больше трети моей жизни.
Коул задумывается, его взгляд кажется отсутствующим, будто он ведет сложные вычисления в своей голове, сопоставляя даты и факты.
— Расскажи мне подробнее, — просит он. — Что именно ты делала?
Я ловлю себя на мысли, что мне безумно хочется просто сидеть и слушать его голос — этот низкий, успокаивающий тембр, который, кажется, может обволакивать и снимать боль. Говорить самой, обнажать свои самые потаенные, уродливые секреты — невыносимо тяжело. Но я должна слушаться. Коул здесь по воле Райана и Синклеров, и моя обязанность — сотрудничать. Подчиняться.
И я начинаю говорить. Сначала робко, сбивчиво, подбирая слова. Я рассказываю о бесчисленных диетах, которые перепробовала: о безуглеводных, о кето, о питьевых, о монодиетах на гречке или яблоках. Я говорю о головокружительных успехах, когда цифры на весах падают, а вместе с ними уходят и силы, и радость, и сама жизнь. Я вспоминаю о попытках «лечения» — о тех редких моментах, когда меня силой заставляли есть, и о последующих за ними чудовищных срывах и невообразимом чувстве вины.
Я представляю себя грешницей на исповеди, но не перед суровым и карающим священником, а перед понимающим, всепрощающим пастором, который видит все твои прегрешения, но не спешит осуждать. И странным образом, по мере того, как слова срываются с моих губ, мне действительно становится легче. Камень на душе, кажется, по крошечным кусочкам откалывается и падает.
Коул внимательно слушает, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющие вопросы, которые показывают, что он не просто делает вид, а искренне погружается в мой рассказ, пытается понять механизмы моего личного ада.
Но когда речь заходит о самом темном, о самом постыдном — об «очищении», о тех ритуалах, что следуют за срывами, — слова застревают у меня в горле. Я замолкаю, сжимаясь в комок, а жгучий стыд заливает меня с головой. Я не могу. Не могу выносить на свет эти унизительные детали. Я боюсь увидеть на его спокойном лице брезгливость, отвращение. Он все-таки мужчина. Причем очень привлекательный мужчина. И мысль о том, что он может мысленно представлять меня в такие моменты, невыносима. «Хоть мне и нельзя так думать о нем», — проносится в голове. Он мой врач. Это неправильно.
Будто прочитав мои мысли, Коул говорит:
— Хорошо, мы можем опустить некоторые детали, если они причиняют тебе слишком сильный дискомфорт. Я уже получил достаточно ясную картину. Не нужно себя смущать еще больше.
— Спасибо, — шепчу я.
Коул мягко кивает, его взгляд снова сосредотачивается, но не давит.
— Давай вернемся к вопросу о твоих отношениях с братом, — предлагает он, плавно направляя нить разговора в нужное ему русло. — Это ключевой момент, Айрис. Как ты сама считаешь, почему он так жестоко относился к тебе? Что стояло за его поведением?