Я на секунду задумываюсь, отводя взгляд в сторону. Мне нужно собрать разрозненные мысли, обрывки воспоминаний и детские обиды в нечто связное и логичное. Вздохнув, я снова смотрю на него.
— Я думаю, что дело в нашем отце, — отвечаю я осторожно, боясь, что мои слова могут быть неправильно истолкованы. — Вы только, пожалуйста, не подумайте ничего дурного. Мой папа был прекрасным человеком. Добрым, заботливым, внимательным. Он любил меня и Райана одинаково сильно, но… но он понимал, что нас ждет разная судьба. — Я замолкаю, подбирая слова. — Райана растили наследником. Он должен был встать во главе семейного дела, стать сильным, бескомпромиссным лидером. А я… я должна была выгодно выйти замуж, заключить союз, укрепить власть семьи. Именно поэтому отец… он старался уделять мне больше нежности, больше внимания. Он баловал меня, возможно, а Райана воспитывал в строгости. Готовил его к нужной роли, закалял его характер.
— И ты думаешь, что корень проблемы в ревности Райана?
— Не только. — Я качаю головой, чувствуя, как во рту пересыхает. — Все дело в том, что мы с самого детства должны были жить по одному правилу: все для блага семьи. Все ради ее процветания. Папа и Райан четко следовали этому плану. Они знали свои роли и исполняли их. Ну а я… — Мой голос дрожит. — Я выбивалась из этого уклада. Я должна была быть идеальной. Следить за собой, быть самой красивой, изящной, желанной невестой, которая с честью выполнит свой долг перед родными. Но я не была такой. Я была толстой и некрасивой. Я была… позором семьи Рейвенскрофт. Обузой, которую нужно было кормить и одевать, не получая ничего взамен.
Вдруг я вижу, как на спокойном и собранном лице Коула промелькает тень… замешательства? недоумения? Его брови сдвигаются.
— Айрис, — произносит он медленно, тщательно подбирая слова. — Чьи это мысли, которые ты только что озвучила? Твои собственные? Или это то, что годами вбивал в твою голову брат?
— Это… это правда, — упрямо повторяю я, но в голосе уже слышится неуверенность.
— Ты действительно в это веришь? — Его голос становится тверже, в нем звучат ноты, которых я раньше не слышала. — Или, может быть, ты просто приняла его точку зрения, впитала его ненависть к тебе, лишь бы получить хотя бы крупицу его одобрения? Ты истязала себя, доводила до полусмерти, пытаясь заслужить его любовь, не понимая, что корень проблемы — не в тебе! Тебе было всего одиннадцать лет!
Он не кричит, но в голосе звучит такая искренняя убежденность, что я вздрагиваю и отшатываюсь в кресле.
— Ты действительно не понимаешь, что что бы ты ни делала, как бы ни старалась, тебе никогда не удастся стать ему ровней? Потому что ты изначально выше этого! Черт побери, Айрис, ты выше его! Сильнее духом, даже в твоем истощенном теле! Его жестокость — это признак его слабости, его ничтожества, а не твоего!
Его слова обрушиваются на меня лавиной. Они такие громкие, такие яростные, такие… неправильные. Они идут вразрез со всем, во что меня заставляли верить годами. Я пугаюсь его реакции, этого внезапного взрыва эмоций на месте холодного профессионализма. Разве так ведут себя психотерапевты? Разве они могут так… кричать на пациентов?
Я сжимаюсь в комок, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мои глаза широко распахиваются от страха и непонимания.
Коул вдруг замолкает, проводит рукой по лицу, словно стирая с него маску гнева. Он глубоко вздыхает, и когда снова заговаривает, его голос возвращает себе прежнюю бархатистую мягкость.
— Прошу прощения за мою реакцию, Айрис. Это непрофессионально с моей стороны. Но… — Он смотрит на меня прямо и делает паузу, будто пытается найти правильные слова или, может, оправдание? — Я хочу быть с тобой абсолютно честным. И я прошу того же от тебя. Только так мы сможем что-то изменить.
Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова. В висках нарастает боль. Голова раскалывается от тяжести этого разговора, от этой внезапной вспышки, от этих шокирующих слов, что он бросил мне в лицо. «Ты выше его».
Но тут, сквозь туман растерянности, в моем сознании, отточенном годами подозрительности и страха, зарождается мысль: а что, если… если это все — лишь искусная провокация? Что, если эта показная искренность, этот внезапный эмоциональный взрыв — всего лишь хитрая уловка? Что, если Коул хочет выведать у меня самые потаенные, самые слабые мысли, чтобы потом пересказать их Райану или Синклерам? Вдруг таким способом они пытаются проверить мою лояльность, выяснить, не замышляю ли я чего-то против них в глубине души? Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить.