Я заставляю себя обернуться и встретить этот взгляд. Мои глаза, широко раскрытые, должны излучать наивность.
— У меня… сползла маска, — выдумываю я. — А тот мужчина… он просто помог мне ее поправить. Я даже не спросила его имени.
Я не отвожу взгляда, впиваясь в его пронзительные глаза цвета ртути. Чувствую, как по спине бегут мурашки, но заставляю себя не моргать, не дергаться. Внутри все сжимается в комок страха. Он видел, как Коул трогал мои волосы. Он точно видел. Секунды растягиваются в мучительную вечность. Его взгляд бурит меня, выискивая малейшую трещину в моем жалком оправдании, малейший признак лжи.
Благо, нашу немую напряженную дуэль прерывает звенящий звук. Кто-то бьет ножом по хрустальному бокалу, призывая к вниманию. Звук повторяется, и взгляд Сайласа отрывается от меня.
— Пойдем.
Его рука скользит с локтя на мою талию, пальцы впиваются в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Он тащит меня с собой через расступающуюся толпу к центральной лестнице.
На широкой междуэтажной площадке, в своем массивном инвалидном кресле, словно на троне, восседает Джеймс Синклер. Он кажется древним, могущественным идолом, высеченным из серого камня болезней и абсолютной власти. Его фигура, освещенная прожекторами, отбрасывает на стену гигантскую тень, которая нависает над всем залом. Его голос, усиленный микрофоном, громоподобно раскатывается под сводами, заглушая даже звон бокалов:
— Друзья! Союзники! Я благодарю всех вас, собравшихся под моей крышей в этот знаменательный вечер!
Со всех сторон раздаются аплодисменты — громкие, подобострастные. Каждый в этом зале понимает, что «друзья» — это код для «подельников», а «знаменательный вечер» — для «смотра сил». Сайлас грубо вталкивает меня в первый ряд, не ослабляя своей железной хватки. Его пальцы впиваются в мои ребра, и я боюсь пошевелиться, чтобы не услышать хруст собственных костей.
— Ни для кого не секрет, что в нашем бизнесе истинная сила — в единстве! — продолжает Джеймс, и в его голосе звучат стальные нотки. — И сегодня я хочу объявить, что совсем скоро две самых могущественных династии этого города скрепят свой союз нерушимыми узами! Мой сын, моя гордость, мой наследник — Сайлас Синклер и сестра Райана Рейвенскрофта, дочь нашего покойного друга Фредерика, хрупкий и прекрасный цветок — милая Айрис Рейвенскрофт!
Он делает театральную паузу, и аплодисменты вспыхивают с новой, оглушительной силой. Я чувствую, как на меня устремляются сотни взглядов — оценивающих, холодных, жаждущих зрелища. В этих взглядах нет поздравлений. Есть расчет: насколько прочен этот альянс? Насколько я слаба?
— Дети мои, подойдите ко мне!
Сайлас почти поднимает меня на несколько ступеней, его рука на моей спине становится и поддержкой, и угрозой одновременно. Я боюсь упасть, опозорить его, себя, брата… и боюсь последствий этого позора.
Мы встаем рядом, словно экспонаты на аукционе. Я заставляю свои губы растянуться в выученной до автоматизма улыбке. Внутри все кричит. Пытаюсь отыскать в толпе хоть один спасительный взгляд, сканируя маски, ища знакомые добрые карие глаза Коула, но его нигде нет. Зато я вижу Райана. Он стоит чуть поодаль, и на его лице сияет торжествующая ухмылка хищника, который только что заключил самую выгодную сделку в своей жизни.
— Сайлас, Айрис. — Голос Джеймса звучит притворно-отечески, но в его мутных глазах нет ни капли тепла, лишь холодная сталь расчета. — Будьте счастливы в браке. Сохраните и приумножьте наследие своих великих отцов! — Он делает паузу, и его взгляд скользит по залу, будто проверяя реакцию своих лейтенантов. — И дайте нам новых наследников, которые укрепят могущество нашего рода! Не просто детей, а продолжателей дела! Новую кровь для нашей империи!
Он поднимает бокал, и десятки хрустальных чаш поднимаются в ответ, как сверкающее оружие верности.
— Давайте же выпьем, друзья! За молодых! За будущее семьи Синклер!
Зал взрывается почти звериными овациями. Крики «горько!» несутся со всех сторон. И прежде чем я успеваю понять, что происходит, прежде чем я успеваю сделать хоть один вдох, рука Сайласа вцепляется мне в затылок. Его пальцы впиваются в кожу как когти, сгибая меня с непреодолимой силой. Он обвивает мою талию, прижимая так близко, что я чувствую сквозь ткань холод рукоятки пистолета на его поясе. Мир опрокидывается, свечи расплываются в ослепительных бликах, и его губы прижимаются к моим в долгом, властном поцелуе, который является не проявлением чувств, а публичной печатью собственности.