Я резко ударяю по тормозам. Резина взвывает на ночной пустынной дороге. Машину заносит, и я едва успеваю вырулить на обочину, чтобы не врезаться в ограждение. Сердце колотится где-то в горле, вышибая дыхание. Я пытаюсь прогнать это видение, но оно впивается в сетчатку когтями.
Безмолвная ночь вокруг внезапно кажется враждебной. Я не могу просто поехать домой. Не могу лечь в кровать и закрыть глаза, зная, что эта картина может стать реальностью. Мне нужно убедиться. Увидеть ее. Узнать, что она жива, что она дышит.
Я резко разворачиваю машину, заставляя двигатель рычать от неожиданной нагрузки, и направляюсь обратно в город, к поместью Рейвенскрофтов. Это рискованно. Но рациональная часть меня уже парализована животным страхом за нее.
На ходу, управляя машиной одной рукой, я второпях набираю СМС Дину:
«Не жди. Дело. Не звони».
Я не вдаюсь в подробности. Он не поймет. Друг скажет, что я свожу себя с ума. И, возможно, будет прав. Но я уже мчусь по спящим улицам, предаваясь этому иррациональному побуждению — потребности защитить ту, чье тихое отчаяние является зеркалом моего собственного прошлого. Ночь сжимается вокруг, ведя меня к дому, который хранит в своих стенах самую хрупкую и обреченную душу из всех, что я когда-либо встречал.
Я заглушаю двигатель своей Ауди за добрых пятьсот метров до ворот поместья, оставляя ее в тени разлапистых кедров, растущих вдоль дороги. Привлекать внимание вооруженной охраны, патрулирующей периметр, — чистейшее самоубийство. Я выхожу в пропитанный запахом хвои воздух и оцениваю оборону: высокие каменные стены, увенчанные колючей проволокой под током, кажутся неприступным бастионом. Они кричат о паранойе и желании отгородиться от всего мира.
Проходя вдоль стены, заросшей плющом, я почти уже начинаю проклинать свою импульсивность, как вдруг вижу могучий ясень, поваленный недавней грозой. Он рухнул прямиком на участок стены, разворотив несколько массивных камней и частично повредив проволоку. Ухмылка сама по себе трогает мои губы. Видимо, Райан был так увлечен своим проектом по уничтожению сестры, что совсем забросил поддержание порядка в собственном имении. Его пренебрежение становится моим пропуском.
С ловкостью, отточенной в спортзале и на менее легальных тренировках, я взбираюсь по шершавому стволу дерева, как по гигантской лестнице, и перемахиваю через поврежденный участок ограды, мягко приземляясь на газон по ту сторону. Замираю на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Лишь стрекот цикад и ветер. Мысленно набрасываю план отхода, запоминая расположение теней и кустарников.
Затем я мысленно прокручиваю карту поместья, составленную по обрывкам воспоминаний. Я помню, как из окна Айрис виднелась часть черепичной крыши над верандой — это и будет мой ориентир.
Мой взгляд падает на садовую стремянку, прислоненную к сараю. Видимо, садовники использовали ее для подрезки высоких живых изгородей. Дар судьбы. Я бесшумно несу ее к стене дома, в самый темный угол, заросший диким виноградом. Через мгновение я уже стою на нужной черепице.
Двигаюсь по крыше с кошачьей осторожностью, боясь произвести малейший шум. И вот оно — ее окно. И, о чудо, оно еще и приоткрыто. Тонкая штора колышется на ночном бризе, словно знамя. В голове мелькает мысль: ей снова могло стать плохо от голода, или же это еще одна из ее практик самонаказания — спать на холоде, заставляя свое и без того истощенное тело тратить последние силы на то, чтобы согреться.
С затаенным дыханием я приближаюсь и заглядываю в щель между рамой и створкой.
Комната погружена в полумрак, освещенная лишь бледным светом луны, пробивающимся сквозь ткань занавески. И в центре этой сцены, на огромной кровати, которая кажется еще больше из-за хрупкости ее хозяйки, лежит Айрис. Завернутая в одеяло, она расположена к окну спиной, но я вижу, как ее плечи содрогаются в ритме беззвучных рыданий. Она старается делать это тихо, подавляя всхлипы, чтобы никто не услышал.
Волна облегчения на мгновение смывает все напряжение. Она жива. Она дышит. Она плачет, а это означает, что она все еще чувствует, все еще борется, пусть и так тихо.
Но следом за облегчением накатывает другая волна — тяжелая, состоящая из ярости и щемящей, почти физической боли. Мне невыносимо видеть эту печаль. Больно осознавать ее полное одиночество в этих роскошных стенах.