Мне до безумия хочется распахнуть окно, войти внутрь, вытащить ее из этой кровати, прижать к себе и унести прочь — спрятать от всего мира, который так жестоко и системно ломает ее. Я стою на крыше, как тень, как страж, не в силах помочь, но и не в силах уйти, завороженный этой тихой агонией, разворачивающейся в лунном свете.
И вдруг, будто тончайшая струна, натянутая между нашими душами, издает трель. Айрис не слышит меня — она чувствует. Ее плечи внезапно напрягаются, спина выпрямляется, и она оборачивается.
Ее испуганный взгляд встречается с моим. Она не кричит, к счастью, горло перехватывает спазм, но все ее тело содрогается от инстинктивного импульса бежать. Айрис резко пятится, запутывается в простыне, и ее нога соскальзывает с края кровати, валя тело на пол.
Я, не раздумывая, перескакиваю через подоконник и подлетаю к ней. Одетая в милую пижаму с крошечными розовыми кроликами, она сидит на полу, держась за ушибленный локоть. Ее глаза, все еще полные слепого страха, смотрят на меня, а она сама, будто загипнотизированная опасностью, пытается отползти назад, зарыться в стену, раствориться в ней.
— Эй, эй, тише, — пытаюсь успокоить ее я. — Все в порядке, не бойся.
Слова, кажется, доходят до нее сквозь толщу воды. Айрис моргает, потом еще раз, и взгляд ее проясняется, сменяя панику удивлением.
— Коул? Это вы? Что вы… что вы здесь делаете?
Я медленно, чтобы не напугать ее снова, опускаюсь на одно колено, выравниваясь по уровню глаз.
— Я лишь хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Что ты ничего… не сделаешь с собой. Ты была очень расстроена после вечеринки. Я не мог просто уйти.
При упоминании вечера по ее лицу пробегает тень, и еще одна предательская слеза скатывается по щеке. Я вижу, как она мысленно возвращается в ту комнату, к тому ужасу, к грубым рукам Сайласа. Но Айрис, словно отгоняя наваждение, резко смахивает влагу тыльной стороной ладони, демонстрируя вымученную стойкость, что разбивает мне сердце.
Я беру ее тонкие руки в свои, чтобы помочь подняться с холодного пола и вернуться в кровать.
— Просто… не люблю вечеринки, — оправдывается она, отводя взгляд. — А вы ко всем своим пациенткам пробираетесь в спальни по ночам?
Я не могу сдержать улыбки.
— Нет. К особенным пациенткам требуется… особый подход. Внеурочный.
Айрис смущается, она обнимает свои колени, прижимается к ним подбородком, и я ловлю, как в уголках ее губ дрожит улыбка, которую она пытается спрятать.
— Надеюсь, моя «особенность» заключается не только в том, что я уже который раз падаю в вашем присутствии, — бормочет она в колени.
Я театрально провожу рукой по своим волосам, изображая самовлюбленного щеголя.
— Ну, мне не раз говорили, что я выгляжу сногсшибательно. Возможно, это просто защитная реакция организма.
Айрис смеется, и я чувствую, как что-то теплое и тягучее разливается у меня внутри, смывая часть тревог. Но почти сразу же ее лицо снова омрачается беспокойством. Она оглядывается на окно, словно ожидая, что из темноты появится охрана.
— Но как вы вообще пробрались сюда? Тут же настоящая тюрьма. Высокие стены, датчики движения, круглосуточные патрули… Райан…
— В каждой крепости, какой бы неприступной она ни казалась, найдется брешь, Айрис, — перебиваю ее я. — Всегда. Если быть достаточно упрямым, можно найти выход из любой, даже самой безнадежной ситуации.
Она замолкает, уставившись на складки своего одеяла. Я вижу, как мои слова доходят до нее, как она переваривает их, примеряет на себя. Я не требую ответа. Я не читаю лекцию. Я просто бросаю семя в утоптанную почву ее сознания — семя надежды на то, что забор — не навсегда. Что тюрьма — это не приговор.
И я бесконечно рад этому мигу задумчивости на ее лице. В этот момент Айрис не принимает роль пассивной жертвой. Она думает. Она сомневается. Она, возможно, впервые за долгие годы, позволяет себе допустить мысль, что у ее тюрьмы может быть дверь. А моя задача — всего лишь показывать ей, где спрятан ключ.
Мне безумно хочется вызволить ее из этой золотой клетки, где даже стены пропитаны сладковатым запахом печали. Каждый ее вздох — тихий, почти неслышный звон цепи. И в этот миг, под аккомпанемент ее молчания, в моей голове, словно вспышка, рождается план.
Я поворачиваюсь к ней, стараясь поймать ее рассеянный взгляд, уплывший куда-то за горизонт собственных мыслей.
— Айрис, — начинаю я. — Давай на время забудем о предстоящей свадьбе, о твоем брате, обо всех этих условностях. Скажи мне, о чем ты мечтаешь?
— Даже не знаю… — шепчет она. — Когда вся твоя жизнь давно расписана до мельчайших деталей, в ней просто не остается места для собственных мечтаний. Они увядают, не успев расцвести.