— Это… длинная история. — Его взгляд на мгновение уходит в сторону, лицо становится задумчивым, отрешенным. Но потом Алистер снова смотрит на меня и мягко улыбается. — Давай-ка лучше выбираться отсюда. Все тебя, наверное, уже обыскались.
— Нет! — Я тут же отшатываюсь, испуганно сжимаясь в комок. — Мне нельзя выходить! Папа будет ругаться, что я порвала платье и вся в грязи!
Алистер не отвечает. Он снимает свой пиджак — огромный, темный и приятно пахнущий. Затем накидывает его мне на плечи, и, тонущая в грубой ткани, я чувствую себя маленькой перепуганной птичкой, которую укрывают от непогоды.
— Папа любит тебя не из-за платья. Пойдем, он наверняка уже волнуется.
— А как же Райан? — шепчу я, все еще боясь. — Он меня убьет за то, что я сбежала и опозорила его еще больше.
— Давай так. — Алистер наклоняется ко мне, и в его глазах загораются озорные искорки. — Сегодня ты под моей защитой. Договорились?
Я лишь съеживаюсь в его огромном пиджаке и киваю, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он, не раздумывая, подхватывает меня на руки. Мне становится дико стыдно — сейчас Алистер почувствует, какая я тяжелая… Но его движения не выдают какого-либо усилия, будто он и не ощущает никакой тяжести. Он несет меня так, словно я не неуклюжая «гусеница», а что-то хрупкое и ценное.
— И слушать никого не надо. Ты очень красивая девочка. А твой брат — слепой дурак, если не видит, какая ты на самом деле чудесная. Я бы все отдал, чтобы у меня была такая сестренка, как ты.
От этих неожиданных, таких теплых и спасительных слов по моей испачканной щеке снова скатывается слеза, но на этот раз — не от обиды. Я неловко обвиваю его шею руками, прижимаюсь к его плечу и позволяю нести себя домой, в такой страшный, но неожиданно счастливый вечер в моей жизни.
Глава 1.
Айрис
Восьмое сентября. Дата, отмеченная в моем календаре сердца золотыми чернилами. День, когда я должна была проснуться принцессой. Я должна была отрыть глаза и первое, что увидеть — папу с огромным букетом моих любимых гортензий, таким тяжелым, что мне бы не хватило сил удержать его. Так начинался каждый мой день рождения, каждый год.
Но сегодня, в день собственного совершеннолетия, я просыпаюсь в аду.
Первым моим ощущением становится не запах любимых цветов, а леденящая тревога. Мои веки с трудом разлепляются, и взгляд падает на позолоченные часы на камине. Время для поздравлений уже пришло. Но тишина в спальне наполнена лишь громким стуком моего сердца. Или это стук в висках? В комнате пусто. Папы нет.
Я резко встаю, и комната начинает вертеться в вихре черных и золотых пятен, тошнота подкатывает к горлу кислым комом. Холодный пот мгновенно выступает на лбу, на спине, превращая шелковую рубашку в ледяной саван. Я зажмуриваюсь, судорожно глотая воздух, и снова опускаюсь на подушки. Знакомый ритуал. Знакомое унижение. Мое непослушное тело снова подводит меня, начиная день с предательской слабости.
— Сейчас пройдет, — шепчу я себе, — просто дыши. Совершенство требует жертв.
Я лежу, считая удары в висках и вслушиваясь в непривычные звуки за дверью. Какая-то приглушенная суета: глухой топот быстрых шагов по паркету, голоса. Сердце сжимается еще болезненнее. Что-то не так. Что-то ужасно неправильно.
Силы ко мне возвращаются медленно, как всегда — обманчивой волной, которой суждено вскоре отхлынуть. Я отбрасываю одеяло и встаю, придерживаясь за изголовье кровати. Мои ноги дрожат. В зеркале напротив мелькает бледное, испуганное привидение с огромными карими глазами, безвольно опущенными уголками губ и паутиной светлых волос, ставшими за последний год безжизненными и жидкими. Я отворачиваюсь. Не время думать об этом.
Выхожу в коридор, и мир рушится окончательно.
Дом, обычно погруженный в чинное, почти церемониальное спокойствие, теперь полон людей. Слуги бегают по гулкому коридору с испуганными лицами. И среди них — чужие, резко контрастирующие своим белым, нарочито стерильным видом врачи.
Ледяная рука сжимает мое горло. Ноги сами несут меня вперед, к двери в отцовские покои. Она оказывается распахнутой настежь, что уже является кощунством, нарушением уклада.
И тогда я вижу Линду, нашу экономку, эту гордую, несгибаемую женщину, которая помнит меня с пеленок. Она стоит, прислонившись лбом к косяку двери, и ее плечи содрогаются от отчаянных рыданий. Звук, который рвется из ее груди, похож на хрип раненого зверя.
А рядом, в нескольких шагах, застывший, как изваяние из темного мрамора, стоит Райан. Его поза — воплощение холодной, отстраненной невозмутимости. Одна рука с длинными тонкими пальцами поглаживает идеально подстриженную бороду. В другой он держит телефон, и большой палец лениво что-то листает. Свет от экрана выхватывает из полумрака его бесстрастное, почти скучающее лицо.