— Почему ты грустишь, бабочка?
— Птичка, — поправляю я, глядя в темное стекло, в котором отражается мое потерянное лицо. — Я мечтала стать птичкой.
Он на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня. Его глаза в полумраке кажутся бездонными.
— А стала бабочкой, — шепчет Коул так тихо, что я скорее угадываю эти слова по движению его губ, чем слышу.
И тут же, словно от удара током, мое сознание пронзает воспоминание, как Райан держит в руках мою бабочку, сложенную из бумаги. «Это то, кем ты никогда не станешь. Ты не бабочка. Ты так и останешься мерзкой гусеницей». Эти слова навсегда впечатались в мою душу. Коул не может о них знать. Это невозможно, если только… Нет. Мысли путаются, создавая пугающие теории.
Все должно быть проще. Я слышала, что бабочками называют себя девушки с анорексией. Хрупкие, готовые рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Их жизнь такая же короткая. Он же врач. Он специализируется на этом. Конечно, он слышал это полное горькой иронии прозвище. Вот что он имел в виду.
Вдруг я чувствую, как его ладонь накрывает мою руку, лежащую на колене.
— Ты замерзла, — констатирует Коул и включает обогрев салона.
— Все нормально, — поспешно отвечаю я, пытаясь отвести руку, но он удерживает ее своей теплой ладонью. — Я всегда холодная. Из-за низкого давления и… всего прочего. Мои руки и ноги не согреваются даже в самую сильную жару. Я уже привыкла.
Он не спорит. Вместо этого просто кивает и, подъезжая к очередному перекрестку, неожиданно сворачивает в сторону, к ярко освещенной заправке.
— Возьмем кофе. Для твоего давления.
Я не успеваю возразить. Коул выходит из машины, и его силуэт скрывается за дверями магазинчика. Возвращается он уже с двумя картонными стаканчиками.
Я обхватываю напиток обеими руками. От него исходит согревающий жар и сладковатый сливочный аромат. Это явно не горький американо, который я обычно позволяю себе для иллюзии энергии, а латте. С молоком и ореховым сиропом, судя по запаху. Калорийная бомба. Но я не протестую. В эту ночь правила, кажется, приостанавливаются. Его забота такая искренняя, что я не хочу показаться капризным ребенком.
— Спасибо, — бормочу я, прижимая теплый стакан к груди, как драгоценность. — За все. За эту ночь. Она была… нереальной. — Я делаю глоток. Напиток обжигает губы, но его невероятный вкус и тепло приятно разливаются по телу. — Мне не хочется возвращаться домой, если честно. Но я не хочу создавать проблем. Никому.
— Думаю, у нас в запасе еще есть пара часиков. — Коул подмигивает мне, снова включая передачу. — Давай не будем тратить их на грустные мысли.
Машина плавно съезжает с асфальта на едва заметную в лесу дорогу. Ветви вековых сосен и елей, словно темные великаны, склоняются над нами, время от времени касаясь крыши автомобиля своими мохнатыми лапами. Фары выхватывают из мрака причудливые коряги, заросли папоротника и блестящие глаза какого-то ночного зверька, испуганно прячущегося в чаще. Я и не подозревала, что буквально в нескольких километрах от каменной громады нашего поместья скрываются такие дикие места.
Дорога заканчивается так же внезапно, как и началась. Мы выезжаем на небольшую поляну, обрывающуюся в никуда. Коул глушит двигатель, и нас поглощает величественная тишина ночного леса, нарушаемая отдаленным гулом внизу.
Я выскакиваю из машины и подхожу к обрыву. Дыхание перехватывает. Внизу, в двадцати метрах под нами, бурлит и пенится река, ее темные воды, подсвеченные лунным светом, с ревом разбиваются о скользкие валуны. Воздух здесь влажный, свежий и пахнет хвоей. А над головой простирается бескрайний купол ночного неба, усыпанный мириадами бриллиантовых звезд. Повезло, что ночь ясна, и ни одна туча не скрывает этого великолепия.
Мы берем из салона наши стаканчики с остывающим кофе. Из-за ветра я сильнее закутываюсь в куртку Коула и замечаю, что ему самому, в одной лишь рубашке, холод будто вообще не страшен.
— А вы не замерзнете?
Он лишь улыбается и приобнимает меня, давая ощутить — от него исходит собственное, живое тепло, как от печки. Так, наверное, должно работать тело, которое не изнуряют голодом. Мое же, вечно замерзшее, с ледяными пальцами и синюшными ногтями, кажется жалкой пародией на организм.
Коул легко подсаживает меня на еще теплый после поездки капот, и сам устраивается рядом, его рука ложится мне на спину. Мне хочется растаять, раствориться в этом моменте — в тепле металла подо мной, в жаре его тела рядом, в уютной тишине и величественной красоте мира, который вдруг кажется бесконечно большим и полным возможностей.