Он поцелует меня? И почему от одной этой мысли мое сердце начинает биться как бешеное, а по жилам разливается такой сладкий яд предвкушения?
Я, сама того не осознавая, делаю крошечное движение навстречу ему. Этого оказывается достаточно.
Его губы накрывают мои.
Я зажмуриваюсь, и за моими веками взрывается фейерверк из тысяч искр, бегущих по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног. Его губы не такие, как я представляла. Они не грубые и не властные. Они теплые, уверенные, но в то же время невероятно нежные. Они ласкают мои, словно боясь повредить хрупкий цветок, слегка покусывая, исследуя, даря невыразимое наслаждение. Из моего горла сам собой вырывается тихий стон — звук, которого я никогда от себя не слышала.
Коул слезает с капота, но не отрывается от моих губ ни на миллиметр. Он мягко раздвигает мои ноги и встает между ними, его тело прижимается к моему, давая почувствовать его силу и твердость. Я, повинуясь какому-то древнему инстинкту, обвиваю его бедра ногами, притягивая его еще ближе, желая ощутить каждый его мускул, каждый изгиб.
Его руки скользят под куртку, а затем и под ткань моего худи. Ладони касаются оголенной кожи моей спины, проходят по выпирающим ребрам и позвонкам. Но в его прикосновении нет ни капли осуждения или отвращения. Есть лишь изучение, ласка, которая заставляет меня выгибаться под его пальцами, как котенок. Коул не переходит границ, не спускается ниже, но каждое его прикосновение и без этого кажется обжигающе сладким.
Затем его язык скользит по моим губам, прося разрешения войти. Я открываюсь ему, и наши языки сплетаются в одном танце. Он пьет мои стоны, ловит их своим ртом, будто они — самый драгоценный нектар и принадлежат только ему.
Мысли путаются, превращаясь в цветной туман. Мои руки сами тянутся к нему, скользят по его мощным плечам, вцепляются в волосы на его затылке. Я чувствую, как его эрекция упирается мне в бедро, но осознание этого не меня пугает. Наоборот, я осознаю, что нравлюсь ему, и это... приятно. Сейчас я без макияжа, со спутанными волосами, в безразмерной одежде, но все равно его тело желает меня.
Во мне просыпается дикая, незнакомая потребность. Мне хочется, чтобы Коул уложил меня на этот капот, чтобы не останавливался, чтобы касался и других, спрятанных мест, где пульсирует этот нарастающий, сводящий с ума трепет. Я хочу, чтобы он взял меня, сделал своей.
Между моих ног вдруг становится влажно. Я никогда не испытывала такого, поэтому пугаюсь. Но тут же вспоминаю смутные знания, почерпнутые из книг и украдкой просмотренных фильмов. Это… возбуждение. Физиологическая реакция тела, о которой я только читала, но никогда не чувствовала сама.
Мое тело было моим врагом, предметом постоянной борьбы и контроля. Оно должно было быть худым, идеальным, послушным и… мертвым. А сейчас оно оживает под его руками, оно поет, плачет, требует и томится. Меня целовал только Сайлас. Его поцелуи были знаком собственности, унижения, насилия. Они были похожи на печать, которую ставят на скот. А это… это совершенно иное.
Воспоминание о Сайласе обрушивается на меня. Я вдруг чувствую не желанные прикосновения, а холод металла помолвочного кольца на моем пальце, которое даже не надето на мне в этот момент. Оно будто впивается в кожу, прожигая ее до кости.
Что я делаю? Я помолвлена.
Это осознание ударяет с такой силой, что я физически ощущаю тошнотворный толчок в самой глубине живота. Сладость мгновенно сменяется горечью стыда. Это так неправильно. Но почему же тогда мое тело — это слабое тело! — все еще трепещет от его близости? Почему каждая клетка кричит, требуя продолжения, в то время как разум вопит о запрете?
Собрав всю свою волю, всю остаточную силу, я резко разрываю поцелуй, отталкивая Коула от себя.
— Прости! — вырывается у меня, глаза наполняются влагой. — Прости, этого не должно было случиться!
Я поджимаю колени к груди, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться. Прикрываю лицо ладонями, но предательские слезы просачиваются сквозь пальцы — горячие, полные самоотвращения. Я чувствую на себе его взгляд, полный недоумения и… боли.
— Айрис, милая… — Он осторожно протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, убрать прядь волос.
Я дергаюсь назад, как ошпаренная. Его прикосновение, которое секунду назад казалось раем, теперь жжет, как раскаленное железо. Но отвращение направлено не на него — на саму себя. На свою слабость, на неспособность контролировать собственные желания.