— Жду не дождусь, чтобы увидеть ваши работы, — вру я. Улыбка начинает ныть от напряжения.
— Руфус, — резко обрывает эту мимолетную светскую беседу Райан, — проводи дам в голубую гостиную. — Он поворачивается к экономке, замершей в почтительном ожидании у арки. — Линда, прикажи накрыть для нас стол на западной террасе. Пока погода позволяет. — Его взгляд переходит на меня. — Айрис, как закончите с этим, немедленно присоединяйся к нам.
— Хорошо, Райан.
Но Сайлас не упускает возможности сделать последний выпад. Он стремительно сокращает расстояние между нами, и прежде чем я успеваю отреагировать, его пальцы уже сжимают мою руку, а губы касаются кожи.
— Не заставляй меня долго ждать, — произносит он тихо, так, чтобы слышала только я. — Я скучал по своей невесте.
Мурашки бегут по спине холодной волной страха и омерзения. Я одергиваю руку.
Руфус улавливает мое состояние. Он видит, как бледнеет мое и без того бескровное лицо, как учащается дыхание.
— Если вас не затруднит, Ребекка, пройдемте. — Он делает шаг в сторону, указывая путь, и в его позе читается желание оградить меня, вывести из поля зрения хищников, пусть даже на несколько мгновений. — Мисс Айрис, прошу.
Голубая гостиная, названная так из-за цвета обоев, кажется тихим убежищем после напряженности холла. Солнечный свет, пропущенный через шелковые шторы, мягко струится по комнате, ложась на персидский ковер и играя бликами на хрустальных подвесках люстры. Здесь пахнет старыми книгами, воском для мебели и легким ароматом лаванды — маминым любимым запахом, который Линда до сих пор бережно поддерживает.
Ребекка оказывается совсем не такой, как я предполагала изначально. Строгий костюм и очки — ее доспехи для мира мужчин. Здесь же, в уединении, ее движения становятся мягче, а в глазах, когда она говорит о деле, загорается настоящий огонь.
Мы устраиваемся у большого стеклянного столика, и она раскладывает передо мной листы с эскизами. Это не просто наброски, а целые произведения искусства: тончайшие линии, замысловатые узоры, тщательно проработанные детали. Каждое платье представляет собой целую историю, мечту, застывшую на бумаге.
Мой выбор падает на модель с высоким воротником-стойкой и длинными рукавами, с закрытой спиной и строгим, почти аскетичным силуэтом, лишь слегка подчеркнутым у талии. Оно кажется величественным, но скромным.
— Вот это, — указываю я на эскиз кончиком пальца. — Оно… подходящее.
Я не говорю настоящей причины: мне нечего показывать. Мое тело — это карта моих неудач и навязчивых идей. Это платье станет идеальным щитом, скрывающим все изъяны. В нем я смогу просто исчезнуть, обратиться безликой статуей, частью декораций собственной свадьбы.
Затем Ребекка достает из своей объемной сумки образцы тканей: шелк, атлас, гипюр, кружево различных оттенков. Она закручивает их, драпирует, прикладывает к моему плечу, к запястью, показывая, как материал ложится по силуэту, как играет на свету. Ее пальцы ласкают текстуры, а в глазах горит та самая страсть, которой так не хватает мне. Я смотрю на нее и чувствую тихую зависть. У нее есть дело. Призвание. Оно дает ей крылья, корни и землю под ногами одновременно. Оно позволяет быть независимой, самой решать свою судьбу. Я бы отдала все, чтобы узнать, что значит просыпаться с жаждой творить, а не с подсчетом калорий и страхом перед покровителем.
— А как вы начали заниматься дизайном? — робко спрашиваю я, когда мы переходим к самой неприятной части — снятию мерок. Лента сантиметра обвивает мои запястья, талию, фиксируя цифры, которые мне ненавистны.
— Это долгая история, — отмахивается Ребекка, концентрируясь на замерах бедер.
Но мне отчаянно хочется продлить этот миг. Пока она говорит, я могу забыть о ждущем на террасе Сайласе, о тяжелом взгляде Райана, о собственном теле.
— Мне очень интересно! Расскажите, пожалуйста! Я вижу, как вы любите свою работу. Наверное, так здорово иметь любимое дело, которое приносит и радость, и успех.
Ребекка на мгновение замирает, смотрит на меня поверх очков, и ее взгляд смягчается. Она видит не капризную наследницу, а просто девушку, жаждущую услышать о другой, нормальной жизни.
— Ну, хорошо, — улыбается она, внося очередную цифру в свой блокнот. — В детстве я обожала кукол. Самых разных. Но самыми любимыми были бумажные, помните таких? Они продавались с журналом, полным нарядов, которые нужно было вырезать ножницами.
— Помню, конечно! — Мое лицо озаряет искренняя улыбка. В памяти всплывают редкие счастливые вечера: мы с мамой, стараясь не порвать бумагу, вырезаем пышные юбки и элегантные шляпки. Это было еще до того, как мир окрасился в серые тона.