— Какая глупость! — возмущается Ребекка, откладывая сантиметр. — Вы что же, выходите замуж для того, чтобы перед муженьком в пуантах скакать и на дудочке играть, как цирковая обезьянка? Это же абсурд!
Я инстинктивно сжимаюсь и оглядываюсь на плотно закрытую дверь.
— Прошу вас, тише, — шепчу я, в горле пересыхает от страха. — Нас могут услышать. Пожалуйста, давайте не будем об этом…
Ребекка смотрит на меня глубоким взглядом, полным острого сочувствия. Затем она наклоняется ближе.
— Айрис, вы должны быть выше этого. Вы должны знать себе цену. Вы хорошая, умная девушка, вы… вы безумно красивая, даже если сами этого не видите. И вы достойны гораздо большего, чем роль удобной жены.
Я замираю, слушая ее слова. Знать себе цену. Достойна большего. Еще один человек, смотрящий на мою жизнь со стороны, говорит то, что кажется таким простым и очевидным. Но они не понимают. Они не видят стен, решеток на окнах, сплетенных не из железа, а из долга, страха и вековых традиций. Они не знают, как это, когда твоя жизнь с самого начала принадлежит не тебе, а Фамилии, Семье, Наследию. Как можно быть выше того, что является самой твоей сутью?
Я не нахожу, что ответить. Лишь опускаю взгляд, снова изучая узор на персидском ковре. Тяжелое молчание повисает между нами.
Чтобы разрядить его, я задаю вопрос, который вертится у меня на языке с самого начала.
— Ребекка, а почему мы снимаем мерки сейчас, если до свадьбы еще целых три месяца? Вдруг я… поправлюсь, как того требует мой будущий муж. Или еще что-то случится. К чему такая спешка?
Я, конечно, не собираюсь поправляться. Но в глубине души теплится крошечный, наивный росток надежды. Может, за три месяца Сайлас передумает? Может, случится чудо?
Ребекка поднимает на меня удивленный взгляд.
— Три месяца? — переспрашивает она. — Мне обозначили совсем другие сроки. Мне сказали, что у меня в распоряжении всего три недели. Я поэтому и примчалась сюда в таком срочном порядке.
Мир вокруг на мгновение замирает. Звуки приглушаются, свет меркнет. Три… недели? Это не может быть правдой. Это какая-то ошибка. Неужели они скрыли это от меня? Перенесли свадьбу, не потрудившись сообщить самой виновнице торжества?
Я не переубеждаю ее, не спорю. Просто киваю, делая вид, что все понимаю и принимаю к сведению. Мое лицо снова принимает обличие бесстрастной маски, за которой скрывается нарастающая паника. Все выясню, когда отправлюсь на террасу.
Вносятся последние штрихи, эскизы бережно убираются в папку, образцы тканей занимают свои места в сумке. Ребекка, поправляя очки, улыбается мне — на этот раз ее улыбка просто вежливая и чуть отстраненная, будто она уже мысленно вернулась в свой деловой мир.
— Удачи вам, мисс Рейвенскрофт, — произносит девушка, пожимая мою руку. — Не сомневайтесь, все будет идеально.
Ребекка выходит, и я остаюсь одна среди привычной роскоши, которая вдруг кажется мне особенно гнетущей. Сделав глубокий вдох и выпрямив спину, я открываю дверь и выхожу в холл.
И тут же замираю на месте.
У подножия массивной мраморной лестницы, в луче солнца, пробивающегося через витражное окно, стоят Руфус и Линда. Он, могучий и непоколебимый, обнимает ее, прижимая к своей широкой груди. Сначала мое сердце отзывается теплым уколом нежности. Эта картина кажется такой чистой, такой настоящей среди всей нашей лжи и притворства — два одиноких сердца, нашедших друг друга в этом холодном доме.
Но в следующее мгновение я замечаю, как плечи Линды вздрагивают. Сквозь тишину холла до меня доносится сдавленный звук — она плачет. Руфус что-то шепчет ей на ухо, его лицо искажено беспокойством.
Холодный пот прошибает меня мгновенно, от макушки до кончиков пальцев. Что-то случилось. Что-то плохое.
— Линда! — Я срываюсь с места и бегу к ним, забывая о грациозной походке. — Что случилось? Почему ты плачешь?
При звуке моего голоса они резко отстраняются друг от друга, как школьники, пойманные на шалости. Руфус выпрямляется, его лицо вмиг становится каменной маской. Линда поспешно принимается вытирать слезы краем своего белоснежного фартука.
— Ничего, солнышко, ничего страшного, — лепечет она.