— Что происходит? — Мой голос эхом разносится под высокими сводами потолка.
Я делаю шаг, потом другой, не в силах остановиться. Мне нужно увидеть. Мне нужно знать.
Вдруг, как из-под земли, передо мной возникает Руфус. Наш дворецкий, столп этого дома, человек, чье лицо всегда было маской учтивого нейтралитета. Сейчас на этом лице читается скрываемая тревога. Он преграждает мне путь.
— Айрис, вернись в комнату, не надо тебе этого видеть.
Его слова будто не долетают до меня. Они разбиваются о гул паники в моих ушах.
— Видеть что? — Мой взгляд возвращается к Линде.
Та поднимает на меня заплаканное, распухшее лицо, и в ее глазах я читаю такой ужас, такую бездонную жалость, что мои ноги подкашиваются. Ее новый пронзительный всхлип становится ответом хуже любых слов.
Я рвусь вперед, к двери, за которой находится правда, какой бы ужасной она ни была. Инстинкт требует увидеть, подтвердить, проститься.
Но Руфус оказывается быстрее. Его сильные руки хватают мои плечи, он легко, почти без усилий, разворачивает меня и тащит прочь, назад, в мою комнату, в мою позолоченную клетку.
Я не могу сопротивляться. Страх — не тот, что заставляет бороться, а тот, что парализует волю и превращает тебя в немую куклу, — сковывает меня. Я позволяю ему вести себя, мое тело обмякает, повинуясь непреложному закону: я должна слушаться. Я не имею права на протест. Даже перед лицом того кошмара, что неумолимо просачивается в мое сознание.
Папа не пришел. Он уже никогда не придет.
Сегодня мне исполнилось восемнадцать. И это самый худший день в моей жизни. День, когда мир не просто померк. Он умер вместе с ним, унеся с собой последний лучик света, последний намек на спасение, оставив меня наедине с братом и с моим собственным ненавистным отражением, которое стало теперь моей единственной, самой верной и самой разрушительной компанией.
Боль кажется не острой и режущей, а тупой, давящей, разлитой по всему телу свинцовой волной. Она сдавливает горло, наполняет грудную клетку до самого верха, угрожая разорвать меня изнутри. Я жду, что сейчас хлынут слезы, дающие хоть каплю облегчения. Но их нет. Слезы, кажется, застыли где-то глубоко, сдержанные годами дрессировки, железным обручем воли, который не ослабевает даже сейчас. Плакать — значит проявлять слабость. А слабость — это грех.
Ноги окончательно подкашиваются, и я опускаюсь на пушистый синий ковер, такой густой и мягкий, что, кажется, должен дарить уют. Но его узоры расплываются перед глазами в абстрактную карту моего горя. Я обхватываю колени руками, ощущая под пальцами острые углы собственных костей, проступающие сквозь серую кожу. Каждый позвонок, каждое ребро — напоминание о дисциплине, о пути к идеалу. Но сегодня это напоминание не приносит утешения, лишь физическую боль, вторящую той, что внутри.
Мысли, словно испуганные птицы, мечутся в черепной коробке, разбиваясь о стены паники. «Что делать? Что делать дальше?»
Теперь все возглавит Райан.
Папина империя. Его сеть предприятий, от блестящих небоскребов до темных доков, где ночью грузят тишину. Его люди. Его власть, которую все уважали и понимали без лишних слов. Она держалась на двух столпах: на ослепляющем уме, который заставлял конкурентов отступать без боя, и на старомодном кодексе чести. Для отца слово «семья» значило больше, чем просто кровные узы. Это была клятва. Теперь это все перейдет к Райану. С его холодными, все вычисляющими глазами. С его обидой, что годами копилась и тлела в нем, как подземный пожар.
И я… я стала частью его наследства. Еще одним активом. Еще одним предметом, который нужно контролировать. Моя жизнь, мое тело, мои дни — все теперь будет принадлежать ему. Зная его отношение ко мне — эту смесь презрения, ревности и раздражения, — мое существование превратится в изощренный кошмар, в тюрьму, где прутья будут сжиматься с каждым днем все туже. А единственный человек, который мог сказать ему «нет», который мог одним лишь взглядом охладить его пыл, тот, в чьих глазах я всегда могла найти одобрение и защиту… его больше нет.
Тихий скрип двери вырывает меня из водоворота ужаса. В проеме я вижу Линду. Ее обычно безупречный вид разрушен горем. Голубые, всегда такие ясные глаза, воспалены и опухли от слез. Темные волосы, которые она обычно укладывает с безупречной строгостью, теперь сбиты в небрежный пучок, из которого выбиваются непокорные пряди. Она в простом домашнем халате — видимо, ее, как и всех, подняли с постели этим утром, которое навсегда разделило нашу жизнь на «до» и «после».