Я закрываюсь в ванной и срываю с себя рубашку. Пальцы тянутся к пряжке ремня и тут же натыкаются на неожиданную находку в кармане брюк. Я запускаю руку внутрь, и кожа на моих пальцах встречается с чем-то невероятно мягким.
На моей ладони, похожие на смятый белый цветок, лежат трусики. То самое кружево, которое я снял с ее дрожащих бедер час назад. Я даже не помню, как моя рука, движимая чистейшим инстинктом собственника, сунула этот трофей в карман, пока Айрис, опьяненная новыми для себя ощущениями, забыла обо всем на свете.
От этого осознания — что я украл частичку ее, что она даже не заметила этой кражи, — кровь ударяет в пах с новой силой. Боль от желания становится невыносимой, физической, сжимающей низ живота стальными тисками. Я освобождаю свой член, и он напрягается еще сильнее, выгибаясь навстречу прохладному воздуху, будто ища ее тепла.
Я прикасаюсь кружевом к своей коже. Шелковистая материя, еще хранящая слабый, едва уловимый след ее сладкого аромата, обжигает меня, как поцелуй. Я медленно обматываю тканью свою плоть, сжимая ее в кулаке.
Начинаю движение, пока перед глазами плывут образы.
Она на столе. Такая хрупкая, что кажется, вот-вот сломается. Ее глаза, огромные, полные доверия и страха, смотрят на меня. Ее тонкая талия, ее бедра, подрагивающие под моими губами. Тихие всхлипывания, превращающиеся в стоны. Ее милый, невинный ротик, посасывающий кончики моих пальцев, смазанные ее собственными соками. Ее вкус на моем языке. Вкус ее падения.
Из моей груди вырывается низкий, сдавленный стон. Я представляю, как вхожу в нее. Как ее тесная, девственная плоть принимает меня, обволакивая огнем. Как ее глаза закатываются от шока и нарождающегося, неведомого ей доселе удовольствия. Я хочу показать ей все. Каждую крупицу наслаждения, на которое способно ее изголодавшееся тело.
Волна накатывает внезапно и сокрушительно. Я, привыкший к абсолютному контролю, оказываюсь сметен ею полностью. Резко направляю себя в раковину, стараясь не залить драгоценную ткань — она должна сохранить только ее запах.
Я смываю следы собственной слабости перед ней проточной водой, стирая улики. Потом отправляюсь под ледяные струи душа, позволяя им бить по спине, по старым шрамам. Вода не может смыть ее. Ни с кожи, ни изнутри.
Накидываю на бедра черное махровое полотенце и босым выхожу из ванной, направляясь в спальню. Воздух прохладен, а из-за закрытой двери доносится тихий храп Дина, отсыпающегося после ночной смены. В темное время суток он становится акулой, патрулирующей наши дела; днем — непробудным камнем, заставившим меня выучить все его привычки, включая эту, медвежью. Мне же, вышколенному годами лишений в доме Синклеров, всегда хватает нескольких часов сна. Остальное время отнимает жажда — сначала мести, а теперь… теперь кое-чего большего.
Поднявшись в свою комнату, я откидываю подушку на своем идеально заправленном ложе и прячу трусики Айрис под нее. Пусть ее запах смешивается с моими снами. Пусть это будет моя маленькая, извращенная колыбельная.
Я одеваюсь просто и функционально — черные спортивные штаны и серая хлопковая футболка. Затем устраиваюсь в кресле перед столом, где уже ждет ноутбук, откидываюсь назад и погружаюсь в цифровые джунгли. Нужно найти еще пару заведений в городе — неброских, но стратегически важных, чтобы окончательно сплести паутину, в которой запутаются мои враги. Прачечная здесь, пиццерия там… Отец всегда брезговал таким «плебейским» бизнесом, предпочитая ширму респектабельных офисов. А именно из таких грязных корней и растут самые живучие империи. Нужно лишь знать, как их удобрять.
Затем я открываю отчеты от Дина — сухие колонки цифр, списки новых клиентов. Люди, еще вчера платившие моему отцу, сегодня исправно несут деньги мне. Предательство оказывается на удивление легким товаром. Я чувствую холодное удовлетворение, наблюдая, как фундамент бизнеса Синклеров по камешку перетаскивают в мои владения. План работает безупречно. Но почему-то вкус этой победы ощущается теперь пресным, все затмевает другой вкус — ее кожи.
Проходит несколько часов. Солнце уже сменило угол, заливая комнату косыми золотыми лучами, когда внизу послышались признаки жизни. Грохот холодильника, звон посуды, сдавленное ругательство — Дин проснулся и приступил к своему священному ритуалу.
Я спускаюсь по лестнице и застаю картину: мой друг стоит посреди кухни, словно голодный титан, и возводит монументальное сооружение из хлеба, мяса, сыра и соусов. Запах умопомрачительный.