Линда входит, и дверь тихо закрывается за ней, отсекая шум суматошного дома. Она проводит тыльной стороной ладони по щекам, смахивая следы влаги, и делает прерывистый вдох, пытаясь подавить подкатывающие к горлу рыдания. Я вижу ее попытки выпрямиться, расправить плечи. Не для себя — для меня. Она хочет подать пример, показать, что даже когда мир рушится, нужно находить в себе силы, чтобы устоять.
Я понимаю, что для нее это тоже сокрушительный удар. Мой папа, Фредерик Рейвенскрофт, был для нее не только боссом. Он был частью ее жизни, хозяином дома, который Линда любила и которым управляла с материнской заботой. Несмотря на то, что Фредерик обладал огромным влиянием и властью, для нас он был просто папой. Человеком, который мог одним указанием рушить чужие судьбы, но никогда не повышал голос на служанку, разбившую дорогую вазу.
Наша семья имеет огромное влияние в городе. Это — неоспоримый факт, аксиома моего существования. Я выросла с этим знанием, как другие дети растут со знанием о том, что солнце встает на востоке. Власть, страх, деньги — это ткань, из которой соткана наша реальность. Эту ткань начал плести еще мой дедушка Роберт, безжалостный патриарх и глава мафиозного синдиката, чья воля была законом для преступного мира. Мой отец, в отличие от него, с юности отвергал грязный бизнес. Вместо рэкета и нелегальных афер он видел будущее семьи в создании мощных легальных корпораций — в банковском деле, строительстве и международной торговле. Ему приходилось иметь дело с криминальным наследием, доставшимся от отца, — старыми долгами, враждебными кланами и обязательствами из теневого прошлого, — но он отчаянно пытался очистить нашу фамилию, превратив ее из символа страха в символ могущества иного рода.
Отец с малых лет был выкован в горниле жестокого воспитания. Роберт видел в сыне не ребенка, а будущего преемника, оружие, которое нужно закалить. Он выбивал из него всю детскую мягкость, все страхи, все сомнения. Но каким-то чудом папе удалось сохранить в глубине своей души тот самый огонек тепла, который он потом дарил нам, своим близким. Для нас он был крепостью, защитником, источником безусловной любви.
И теперь трон займет новый наследник. Райан. Папа никогда не был с ним жесток, не последовал примеру дедушки. Он пытался быть строгим, но справедливым. Отец хотел, чтобы Райан понял: власть — это не право на тиранию, а огромная ответственность. Это бремя, которое ложится на плечи, и нести его нужно с умом и честью.
Папа любил нас обоих, я это знала. В его глазах, когда он смотрел на Райана, я видела и гордость, и надежду, и ту самую требовательность, необходимую для воспитания мужчины. Но брат, с его вечно уязвленным самолюбием, его ревностью, которую он лелеял как драгоценность, видимо, совсем этого не понимал. Он видел лишь фаворитизм.
Да, отец был мягче со мной. Я была его маленькой девочкой. Его принцессой в этом жестоком мире. Его Айрис. И конечно, я — его живое напоминание о маме. Чем меньше веса остается на моих костях, чем острее выделяются скулы, тем сильнее становится наше сходство. Я иногда ловила его взгляд на себе — задумчивый, немного печальный, полный любви и какой-то далекой боли. Он видел ее во мне. Но я — лишь бледная, несовершенная копия. У меня мамины карие глаза, но без того огня, что горел в ней. У меня ее черты, но лишенные ее цветущей жизненной силы. Я никогда не смогу быть такой же прекрасной, какой была она. Никогда. И мне приходится прилагать титанические усилия, чтобы хотя бы приблизиться к этому идеалу, который он так любил. Чтобы хоть как-то заслужить право быть ее отражением. Даже теперь, когда его больше нет. Особенно теперь.
Линда опускается на колени рядом со мной на ковер. Ее движения медленны, усталы, будто каждое дается с неимоверным усилием. Она неловко обнимает мои плечи, и я чувствую, как дрожат ее руки. Ее объятия не утешительны, они тяжелы и тревожны.
— Врачи сказали, что похоже на остановку сердца. — Ее голос дрожит от сдерживаемых слез. Каждое слово дается ей с трудом, вырываясь сквозь ком в горле. — Фредерику… ему стало плохо ночью. Он успел нажать экстренную кнопку. Мария прибежала к нему первой… она пыталась… вызвала скорую, но… — Голос срывается в беззвучный шепот. — Но было уже поздно. Они ничего не смогли сделать.
Ее слова падают на меня не информацией, а тяжелыми камнями, оставляющими синяки на душе. Остановка сердца. Такая простая, безличная фраза для описания конца вселенной. Конец моего отца. Конец моей опоры.