— Ты умница, Айрис. Моя прекрасная, милая бабочка. И я сделаю все, абсолютно все, чтобы твое удовольствие, твое тело, твои стоны принадлежали только мне. Больше никто не посмеет до тебя дотронуться.
Его слова вызывают во мне странное чувство защищенности. Кто-то хочет меня. Кто-то готов бороться за меня.
— Я тоже хочу этого. — Слова срываются с моих губ сами, шепотом, полным той же только что пережитой экстатической слабости. Я сама не осознаю их смысла до конца. — Сделай меня своей. Только твоей.
Коул тихо смеется — низко, глубоко, удовлетворенно.
— Айрис… — Его голос снова приобретает хищную, полную тайного знания нотку. — Ты уже принадлежишь мне. Скоро… очень скоро ты все поймешь сама.
В словах Коула читается какая-то зловещая уверенность, которая заставляет меня поежиться от предвкушения.
— А сейчас тебе нужно отдохнуть, — продолжает он. — Вытрись, надень что-нибудь теплое и постарайся уснуть. Думай только о моих руках на тебе. Ни о чем больше.
— Хорошо.
— Доброй ночи, мой ангел.
Связь прерывается. Я лежу в воде, которая уже стала совсем прохладной, и прислушиваюсь к тишине, кажущейся оглушительной без его голоса. Но внутри меня больше нет прежней тревоги и одиночества. Есть лишь странная пустота после бури и тлеющая где-то глубоко искра ожидания. Коул что-то затевает. Что-то большое. И я, хоть и не понимаю, что, готова довериться ему. Потому что он — единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живой.
Глава 14.
Айрис
Сегодня меня ждет очередное испытание — Синклерам потребовалось узнать о моем физическом состоянии, поэтому меня везут в клинику. Слово «клиника» отзывается ледяной иглой где-то под ребрами. Это место пахнет смертью. Запах антисептика навсегда смешался в моей памяти с ароматом маминых духов — таким нежным, свежим, что не мог перебить тяжелый дух болезни. Ей было так страшно в этих белых комнатах. А я — теперь сама не знаю, зачем, — тогда же захотела стать врачом. Мне казалось, что белый халат даст мне власть — не над людьми, нет. Над самой смертью. Я хотела оказаться по ту сторону баррикад, где командуют, а не молчаливо подчиняются приговору.
Отец слишком часто водил меня по врачам. Их методы были сродни дознанию: уколы, которые заставляли тело сжиматься в протесте, бесконечные анализы, высасывающие и без того скудные силы, и безразличные заключения: «Если не начнет есть, мы не сможем ей помочь». Они говорили обо мне в третьем лице, будто я уже превратилась в бездушный объект, в проблему, которую необходимо решить. Угроза скорейшей смерти витала в воздухе, но для меня она звучала не предупреждением, а… обещанием. Обещанием идеальной, окончательной легкости.
Машина плавно останавливается. Зрение неосознанно перефокусируется, и городской пейзаж сменяется на мое собственное отражение в тонированном стекле — бледное пятно с огромными глазами. Глазами испуганной лани, как говорит Линда. Карие, с печально опущенными уголками, что придают моему лицу выражение вечной грусти. Я не успела нанести макияж, поэтому четко видны ненавистные веснушки — они кажутся мне детскими, недостойными образа, к которому я стремлюсь.
Дверцу открывает Маркус — мой тюремщик на сегодня. Я знаю его имя лишь благодаря Руфусу — они вроде как друзья. Когда-то Маркус был телохранителем отца, а теперь работает на Райана — достался по наследству, так сказать. Холодный, молчаливый, с глазами пустыми, как отработанные гильзы. Ему за тридцать, он одет в безупречный черный костюм, который сидит на нем как вторая кожа, и от него веет таким ледяным безразличием, что по коже бегут мурашки.
Со мной могли поехать Линда или Руфус, но присутствие Маркуса — не случайность. Это напоминание брата: я принадлежу ему. Даже здесь, вдали от дома, его власть настигает меня в лице этого молчаливого грома с каменным лицом.
Мы входим в здание — современное, стерильное, бездушное. Все слишком чисто, слишком бесшумно. Шаги Маркуса гулко отдаются в глянцевых полах, а мои туфельки почти неслышны.
На меня не заводят никакую карту, ведь мое нахождение здесь засекречено — результаты отправят напрямую Сайласу. Они, вероятно, будут не особо хорошими, поэтому нельзя допускать, чтобы мое состояние придавалось огласке.
Медсестра жестом приглашает меня следовать за ней. Маркус остается в коридоре, его массивная фигура растворяется в тени, но я ощущаю его незримое присутствие даже сквозь стену, словно излучение холода.
Процедурный кабинет оказывается маленьким и до жути безликим. Воздух наполнен запахом спирта и пластмассы одноразовых упаковок. Все здесь функционально, лишено души, и от этого становится еще страшнее. Это место, где с телами работают как с механизмами.