— Сюда. — Голос медсестры лишен эмоций. Она указывает на стул возле небольшого столика. Я опускаюсь на сиденье и кладу руку на холодную кожаную подушку.
Женщина накладывает на мое плечо резиновый жгут. Это кажется бессмысленным. Мои вены и так кричат о своей доступности, выпирая под кожей.
Укол иглы резок и точен. Я не отворачиваюсь, наблюдая, как алая струйка наполняет первую пробирку. Это видится какой-то сюрреалистичной магией — часть меня, моя жизненная сила, которую я яростно пытаюсь укротить, так легко покидает меня, подчиняясь простому движению чужой руки.
Одна пробирка наполняется, ее сменяет вторая. Мир начинает медленно уплывать из-под ног. Перед анализами, разумеется, нельзя было есть. А для меня это условие всегда давалось очень тяжело — зачастую, завтрак был моим единственным приемом пищи, ради которого я, собственно, и заставляла себя покидать постель. Без него сил на существование просто нет.
Третья пробирка. В ушах нарастает шум, похожий на отдаленный прибой. Я сжимаю пальцы другой руки, впиваясь ногтями в бедро, пытаясь болью удержаться в реальности.
Четвертая пробирка. И тут мир начинает кружиться. Свет лампы расплывается в ослепительное пятно, стены плывут. Черные точки пляшут перед глазами, сливаясь в сплошную, бархатную тьму, которая подступает к вискам. Я слышу, как мое собственное дыхание становится частым и поверхностным.
— Девушка, что с вами? — Голос медсестры звучит как будто из-под толстого стекла.
Я чувствую резкую, удушающую вонь, которая врезается в сознание — отвратительный запах нашатырного спирта. Ватка с этой отравой оказывается у меня под носом, но не помогает. Это лишь добавляет к головокружению приступ тошноты, заставляя желудок, и без того пустой, сжиматься в болезненный спазм. Я закашливаюсь, слезы выступают на глазах, но я изо всех сил стараюсь держаться, впиваясь взглядом в белую стену, пытаясь найти на ней хоть какую-то точку опоры.
Наконец, иглу извлекают, а на место укола накладывают ватку. Кажется, самое страшное позади.
— Теперь пройдете в кабинет сто четыре, на осмотр, — говорит медсестра, уже отвлекаясь на бумаги.
Я киваю, не будучи уверенной, что способна издать звук. Мне нужно встать. Просто встать и сделать шаг. Это же так просто. Я отталкиваюсь от стула, чувствуя, как вата с руки падает на пол.
И в тот же миг ноги подводят меня. Они не просто подкашиваются — они исчезают. Исчезает пол под ногами, исчезают стены. Остается только оглушительная тишина и эта всепоглощающая тьма, которая наконец-то жалеет меня и принимает в свои безмятежные объятия. Последнее, что я чувствую, прежде чем сознание окончательно покидает меня, — это испуганный возглас медсестры и глухой удар собственного тела о кафельный пол.
***
Я не знаю, сколько времени провожу в отключке, но просыпаюсь уже в другом кабинете, лежа на кушетке. Сквозь щель полуприкрытых век я различаю знакомую темную фигуру Маркуса. Он стоит рядом, скрестив руки, и его лицо напряжено. В его глазах читается что-то похожее на обеспокоенность. Это так непривычно, что я продолжаю притворяться спящей, пытаясь уловить этот миг. Странно и немного жутко видеть в этом человеке, этом олицетворении воли Райана, проблеск чего-то человеческого.
Но стоит мне открыть глаза полностью, метаморфоза завершается. Маска бесстрастия возвращается на свое место мгновенно, словно ее и не снимали. Его черты снова застывают в непроницаемой строгости.
— Проснулась?
— Да... кажется. — Я пытаюсь смахнуть с лица непослушные пряди волос, и тут же острая боль пронзает правое предплечье. Это неожиданно, ведь кровь брали из левой руки. Я опускаю взгляд и вижу на коже аккуратно приклеенный пластырь. — Что это?
— Тебе вкололи глюкозу, не обращай внимания.
Место для укола кажется нестандартным, неудобным. Но что я понимаю в медицине? Врачам, конечно, виднее. И надо признать, я и вправду чувствую себя лучше. Слабость отступает, туман в голове рассеивается. Глюкоза... значит, внутрь меня все-таки что-то попало. Мысль об этом вызывает легкую волну паники, которую я тут же подавляю. Это было необходимо.
В этот момент дверь кабинета открывается, и в нее входит мужчина. Лет сорока пяти, в безупречно белом халате, с пронзительным, оценивающим взглядом. Его улыбка широкая, но до глаз не доходит. На халате я разглядываю бэйдж — доктор Митчелл.
— Ну что, будущая миссис Синклер, полегчало? — Его голос звучит слащаво-снисходительно, а от обращения «будущая миссис Синклер» мои волосы встают дыбом.
— Да, я в порядке, извините за это... происшествие, — бормочу я, опуская глаза.