— Почему? Почему именно сегодня? Сегодня же мой день рождения…
Это звучит так по-детски, так эгоистично, но я не могу сдержаться. Эта дата, что всегда была синонимом папиной безграничной любви, теперь будет отмечена траурным крестом. Он подарил мне на совершеннолетие не свободу, как я наивно надеялась, а вечное горе.
— Ох, маленькая моя, прости, мне так жаль!
Линда притягивает меня к себе, и ее тело содрогается от новых безудержных рыданий. Ее слезы капают мне на волосы, на кожу, оставляют пятна на шелковой пижаме. Я механически кладу ладонь на ее трясущееся плечо, ощущая напряжение. Но мои собственные глаза остаются сухими и горящими. Внутри бушует буря, а снаружи — лишь непроницаемое спокойствие. Я разучилась плакать.
— Все будет хорошо, моя милая, мы справимся, — бормочет она, пытаясь утешить и себя, и меня. — Райан…
Имя брата, произнесенное вслух, становится тем клинком, что пронзает паралич.
— Райан — не отец! Теперь все изменится! Ничего хорошего уже не будет! Он ненавидит меня, Линда! Он ненавидит все, что любил отец!
Линда отшатывается, будто от удара. Ее заплаканное лицо искажается в гримасе ужаса от моих слов.
— Что ты такое говоришь! Не смей так думать! — Она хватает меня за руки, ее пальцы сжимают мои запястья. — Он просто… он не может показывать нам своего горя. Он не имеет на это права! Он должен быть сильным, он теперь глава семьи, он возглавит все! Он не может позволить себе слабость, ты должна понять!
Как всегда. Она пытается найти оправдание, приукрасить суровую действительность, вставить ее в рамки какого-то наивного романа о благородной семье. Ее доброта и преданность закрывают глаза на правду. Но мы обе знаем ее. Я видела, как брат смотрел на экономку — с холодным презрением к ее «сантиментам». Он не раз подставлял ее перед отцом, приписывая ей свои промахи, или отпускал колкости, унижающие ее достоинство. Ее мир тоже рухнул сегодня, и на его обломках теперь воцарится ее мучитель.
— Райан уже поехал в морг, — сменяет тему Линда, вытирая лицо краем халата, пытаясь взять себя в руки и вернуться к роли управляющей, — чтобы оформить все документы. А нам с тобой… нам нужно подумать об организации похорон. Нужно все сделать достойно. Так, как он заслуживает.
Похороны. Гроб. Земля. Конец. От одной только мысли сводит желудок.
— Я не смогу… — шепчу я, сжимаясь в комок. — Не смогу…
— Хорошо, хорошо, не волнуйся! — Она тут же начинает суетиться, гладя меня по спине. — Я все возьму на себя. Все организую. Ты только постарайся не думать о плохом, ладно? Пожалуйста, настраивайся на хорошее. Тебе нельзя нервничать, ты и так вся измучена…
Не думать о плохом. Какой абсурд. Как можно не думать о плохом, когда плохое — это единственное, что осталось? Когда в один миг рухнула вся конструкция моего мира, и я осталась одна в руинах, под прицелом взгляда самого опасного человека в моей жизни.
— Давай я попрошу повара приготовить тебе чего-нибудь вкусненького, а? — Ее голос становится нарочито бодрым, фальшивым. — Омлетик с сыром? Или тот десерт, который ты любила в детстве? Покушаешь, отдохнешь, и полегчает, вот увидишь. Что ты хочешь?
Почему все всегда думают, что еда — это панацея? Что она может заткнуть дыру в душе, залить бетоном трещины в реальности, вернуть мертвых? Еда — это не решение. Еда — это враг, это единственная сфера, где я хоть как-то могу ощутить контроль.
Я отвожу взгляд в сторону, к окну, за которым мир продолжает жить своей безучастной жизнью.
— Ничего не нужно. — Мой голос вновь становится ровным, вежливым, каким и должен быть голос послушной девушки. — Я не голодна. Спасибо за беспокойство.
Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я произношу эту выученную до автоматизма фразу, у меня скопилось бы состояние, способное купить не только наше поместье, но и весь этот проклятый город.
Дверь тихо закрывается за Линдой, и ее последние слова — «поплачь, милая, полегчает» — повисают в воздухе, словно горькая насмешка. Знала бы она, как отчаянно я хочу, чтобы эти слезы наконец хлынули и смыли хотя бы на мгновение эту всепоглощающую боль. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью пробить эту ледяную плотину внутри, что сдерживает мои эмоции. Я зажмуриваюсь, представляя лицо папы, его улыбку, тепло его руки на моей голове. Ничего. Лишь сухая, безжизненная пустота, будто кто-то выжег во мне все дотла, оставив лишь пепелище и тишину.
Слабость от недавнего головокружения все еще гудит в теле, и я, почти на автомате, плетусь к небольшому столику, где стоит бойлер. Раньше здесь был изящный хрустальный графин, но его пришлось убрать. Поднять его, чтобы налить воды, стало для меня непосильной задачей — мои руки отказывались удерживать такой вес.