Я выскакиваю в коридор и мчусь к выходу, не обращая внимания на шокированные лица медсестер и других пациентов. Их взгляды — смесь ужаса, жалости и любопытства — скользят по мне, но мне плевать.
— Там извращенец! Извращенец! — кричу я, влетая в холл. Мои босые ноги шлепают по холодному кафелю. Я похожа на обезумевшую, но это безумие меня лишь раззадоривает. — Вызывайте полицию! Скорее!
Я выбегаю на улицу, и слепящее послеполуденное солнце ударяет мне в лицо. Холодный воздух обнимает мое разгоряченное тело. Я останавливаюсь, запрокидываю голову и делаю глубокий, дрожащий вдох. И тогда меня накрывает. Не страх, не стыд, а ликующий, всепоглощающий восторг. Это непередаваемое ощущение! Я чувствую прилив силы, от которого кружится голова. Мне кажется, что я способна свернуть горы, перепрыгнуть через эти высотки, вырвать с корнем асфальт под ногами. Я чувствую себя свободной. Хотя бы на этот один, украденный миг.
Мне хочется бежать без оглядки, чувствуя, как ветер свистит в ушах, но быстрые шаги Маркуса нагоняют меня.
— Айрис. — Его голос снова ровный, но в нем слышится тревога. Глубокая, неподдельная тревога. — Это добром не кончится. Ты ведь понимаешь...
— Понимаю, — отвечаю я, и мои губы растягиваются в самой искренней, самой бесшабашной улыбке за последние годы. — И понимаю, что ты обязан отвести меня домой. Поэтому… просто делай, что нужно. И не порти момент.
Я, оставаясь в роли поехавшей, поднимаюсь на цыпочки и целую Маркуса в щеку, а затем запрыгиваю в машину и захлопываю дверь. Он на секунду застывает, шокированный моим поведением, потом молча садится за руль. Маркус смотрит на меня через зеркало заднего вида, и в его карих глазах я снова вижу эту странную тревогу.
Но я не хочу думать о плохом. Я откидываюсь на кожаном сиденье, прикрываю глаза и купаюсь в эйфории своей маленькой победы. Я счастлива и безумно горда собой. Я не могу и предположить, что этот луч свободы окажется не рассветом, а последней яркой вспышкой перед спуском в кромешную тьму. Я не знаю, какой ужас ждет меня дома. И какую цену придется платить за эти несколько минут непослушания.
Глава 15.
Айрис
Машина плавно заворачивает на подъездную дорожку, усыпанную гравием, который похрустывает под колесами. Идиллическая картина родного поместья — ухоженные газоны, плющ, ползущий по стенам старого особняка, — обычно навевающая тоску и тихую грусть по прошедшему детству. Но мое сердце, еще секунду назад певшее гимн свободы, вдруг замирает и болезненно падает в пятки. У парадного входа, как зловещее предзнаменование, стоит знакомый Бентли. Бентли Сайласа.
Ледяная волна паники смывает остатки эйфории мгновенно, без следа. Значит, ему уже сообщили. Каким-то образом новость о том «происшествии» долетела сюда быстрее, чем мы.
— Я ведь не отделаюсь простым выговором, да? — Мой голос звучит чуть слышно, я даже не смотрю на Маркуса, уставившись на злополучную машину.
Охранник тяжело вздыхает.
— Это же твой брат, — наивно произносит он. Я чуть не расхохоталась. — Позлится немного, но ничего плохого не сделает. Тем более при твоем женихе.
— Кажется, ты совсем не знаешь, на кого работаешь, Маркус.
В этот момент массивная дверь особняка распахивается, и на крыльце появляются две фигуры. Райан и Сайлас. Они выходят неспешно, с видом хозяев, оценивающих свои владения, и останавливаются, словно высеченные из мрамора. Они ждут. Меня. Воздух вокруг них буквально дрожит от сдерживаемой ярости, которую они маскируют под холодное спокойствие.
Маркус, избегая моего взгляда, выходит из машины, чтобы открыть мне дверь.
— Пойдем, не будем давать им дополнительных поводов для гнева.
Каждая клетка моего тела кричит, чтобы я осталась в салоне, заперла двери. Но я знаю — это лишь отсрочит неизбежное. Я делаю глубокий вдох и выхожу. Солнце, еще недавно казавшееся таким теплым и дружелюбным, теперь слепит и жжет. Я чувствую на себе их взгляды, обещающие расплату.
Я делаю шаг по гравию, потом другой. Ноги становятся ватными. Разум твердит одно, навязчиво и четко: «Беги. Беги сейчас, пока не поздно. Это ловушка».
— Айрис, сюда. Живо.
Голос Райана звучит негромко, но с той стальной интонацией, которая не терпит возражений. Именно это «живо», этот приказ, обращенный к дрессированному животному, и становится последней каплей.
Резко, без единой мысли, я дергаюсь в сторону, словно марионетка, у которой порвалась нитка, и бросаюсь бежать. Не к дому, не навстречу своей судьбе, а прочь — вглубь сада, к спасительному лабиринту из стриженых кустов, где в детстве можно было спрятаться от всего мира.