— Надо же, — с неподдельным восхищением произносит Сайлас, наблюдая за моей реакцией. — Какая умница. Ну что за подарок судьбы!
Они оба смеются. Этот смех звенит в ушах громче любого крика. Сайлас вынимает холодную сталь из моего рта и медленно ведет предметом вниз по моему телу.
— Не надо, прошу... — Мой шепот полон такой отчаянной мольбы, что на мгновение даже Сайлас замирает. Лишь на мгновение.
— Ну, не плачь, — произносит он с фальшивой нежностью, сводя брови домиком. Его свободная рука обхватывает мою ягодицу, грубо сжимая ее. — Я просто научу тебя раз и навсегда, что никто не смеет прикасаться к тому, что принадлежит мне. Никто. — Его глаза сужаются. — Надеюсь, что хотя бы твоя попка осталась девственной. Если уж мне не суждено порвать твою киску, я найду, как пустить твою кровь в нашу первую брачную ночь. Каждая традиция должна быть соблюдена.
Сайлас подносит холодный наконечник ко входу во влагалище. Я зажмуриваюсь, пытаясь уйти в себя, но это не помогает. Он делает резкий, разрывающий толчок. Боль пронзает все нутро. Его рука двигает игрушку вниз-вверх, и с каждым движением боль усиливается, смешиваясь с чувством глубочайшего унижения. Из моего горла вырываются животные крики. Я чувствую, как по внутренней стороне бедер течет что-то теплое.
Вдруг Сайлас останавливается и резко извлекает предмет. Я открываю глаза и вижу, что гладкая сталь теперь покрыта алыми пятнами крови. Он с непониманием смотрит на нее, а затем переводит взгляд на Райана.
— У нее месячные?
— Нет, — отвечает он, нахмурившись. — Блядь, этого быть не может...
Сайлас отбрасывает окровавленную игрушку, и она с грохотом катится по каменному полу. Затем он подходит ко мне, и я не могу прочесть эмоции на его лице. Синклер расстегивает наручники, и мои руки, онемевшие и изуродованные, безвольно падают вдоль тела. Я рухнула бы на пол, но Сайлас подхватывает меня на руки и относит к той самой кровати с оковами. Он кладет меня на холодную простыню, и я немедленно сворачиваюсь калачиком, поджимая ноги к груди, пытаясь хоть как-то унять адскую боль между ног и по всему телу.
— Я же вам говорила! — выкрикиваю я сквозь рыдания, глядя на них мутными от слез глазами. — Коул не виноват! Не трогайте его!
В комнате воцаряется тишина. Сайлас и Райан переглядываются. Моя отчаянная защита Коула говорит все, что им нужно знать. Что я наделала...
— Ты любишь его, не так ли? — тихо спрашивает Сайлас.
Я не отвечаю, просто утыкаюсь лицом в кровать.
— Может, он ее и не тронул, — мрачно констатирует Райан, — но пока он жив, он представляет угрозу.
— Не беспокойся, — как-то отстраненно отвечает Сайлас. — Я разберусь. А ты прикажи, чтобы Айрис приготовили ванну и дали сильное болеутоляющее.
Глава 16.
Айрис
Дни слились в однородную, серую массу, лишенную солнца и смысла. Я перестала их считать. Время теперь измеряется не сменами света и тьмы за окном, а приступами боли, которые пронзают тело. Но физическая боль ощущается лишь эхом, глухим отзвуком той всепоглощающей агонии, что пожирает меня изнутри.
Я не чувствую ничего, кроме леденящего онемения, сквозь которое лишь изредка прорываются острые осколки унижения. У меня не осталось сил даже на слезы. Кажется, я выплакала уже всю душу. Надежда — тот ядовитый цветок, что я так лелеяла втайне, — была вырвана с корнем и растоптана.
Все мои планы, все наивные мечты о побеге рухнули. Коул не объявился. Не было ни звонка, ни тайного письма, ни намека на участие. В отчаянной попытке я набирала номер, с которого он звонил мне всего раз. В ответ — лишь монотонный голос автомата: «Абонент недоступен». Возможно, Сайлас уже добрался до него. И мысль о том, что я, своим неосторожным признанием, сама направила к нему убийц, невыносима.
Жизнь сводится к примитивному автоматизму: просыпаться от кошмаров, в которых я снова вижу холодную сталь и слышу их смех; идти в душ и с остервенением тереть кожу мочалкой, до красноты, до боли, пытаясь смыть невидимую грязь, следы их прикосновений; потом — плотный макияж, чтобы спрятаться хотя бы за ним.
В какой же момент все пошло под откос? Мысленно я перебираю вехи своего падения, как четки. Может, когда встретила Коула и наивно поверила, что кто-то может прийти и спасти меня, как в сказке? Или когда умер папа, и Райан получил абсолютную, ничем не ограниченную власть над моей жизнью? Или еще раньше — когда умерла мама, и наш дом навсегда погрузился во мрак? А может, я была обречена с самого начала?
Одиночество становится таким же плотным и ощутимым, как стены моей комнаты. Линда, единственный по-настоящему родной человек, лежит в больнице с сотрясением — еще одна жертва моего непослушания. Руфус, чьи глаза по-прежнему смотрят на меня с немой жалостью, теперь выполняет и ее обязанности, превращаясь в вечно спешащую, уставшую тень. Мне не с кем поделиться своей болью. Я осталась абсолютно одна в этом огромном доме, полном призраков и настоящих монстров.